Зигмунд Бауман Глобализация. Последствия для человека и общества



Скачать 82.49 Kb.
страница1/2
Дата22.05.2017
Размер82.49 Kb.
Просмотров224
Скачиваний0
  1   2


Зигмунд Бауман Глобализация. Последствия для человека и общества. М.2004.

Глобализация – неизбежная фатальность нашего мира, необратимый процесс; кроме того, процесс, в равной степени и равным образом затрагивающий каждого человека. Нас всех «глобализируют» - а быть «глобализируемым» означает в общем одно и то же для всех, кто подвергается этому воздействию.

На первое место среди важнейших ценностей выдвигается мобильность, то есть свобода передвижения, этот вечно дефицитный и неравномерно распределяемый товар быстро превращается в главный фактор расслоения нашей эпохи. Все мы волей-неволей, осознанно или неосознанно находимся в движении. Мы двигаемся, даже если физически остаёмся на месте. Следствием этого нового состояния является вопиющее неравенство. Некоторые из нас полностью превращаются в подлинных «глобалистов», другие остаются привязанными к своей «местности» - такое положение и неприятно, и невыносимо в мире, где «глобалисты» задают тон и определяют правила игры в нашей жизни. «локальность» в глобализируемом мире – это знак социальной обездоленности и деградации.

Особое беспокойство должно вызывать усиливающееся нарушение связи между всё более глобализированными, экстерриториальными элитами и остальным населением, «локализация» которого постоянно усиливается. Сегодняшняя поляризация, основанная на свободе передвижения, имеет множество аспектов; благодаря новому центру тяжести наводится блеск (гламур) на устоявшиеся различия между богатыми и бедными, кочевниками и оседлыми, «нормальными» и «ненормальными» или нарушителями закона. Ещё одна сложная проблема: каким именно образом эти различные аспекты поляризации людей переплетаются между собой и оказывают взаимное влияние.

Время и социальные классы.

«Компания принадлежит не её сотрудникам, поставщикам или местности, где она расположена, а тем, кто в неё инвестирует» утверждает Альберт Данлэп, известный «рационализатор» современного производства. Свои слова он адресует всем, кто стремится к экономическому прогрессу. Отметим, что формулировка Данлэпа – не декларация о намерениях, не планы на будущее, а заявление о фактическом положении вещей.

Были времена, когда это заявление Данлэпа далеко не всем показалось бы очевидным. В первые годы войны на уничтожение, объявленной Маргарет Тэтчер против местного самоуправления, бизнесмены считали необходимым раз за разом вбивать в головы слушателей идею о том, что корпорации с удовольствием готовы платить местные налоги на поддержку необходимого дорожного строительства или ремонта канализации, но они не видят причин, чтобы финансировать поддержку местных безработных, инвалидов и прочих «лишних людей», за судьбу которых они не желают нести никакой ответственности.

Последние четверть ХХ века войдёт в историю под названием «Великой войны за независимость от пространства». В ходе этой войны происходило последовательное и неумолимое освобождение центров принятия решений от территориальных ограничений, связанных с привязкой к определённой местности.

Давайте рассмотрим принцип Данлэпа. Сотрудники набираются из местного населения и, учитывая их отягощённость семейными обязанностями, собственностью на жильё и т.п., не могут с легкостью последовать за компанией, если она переместится в другое место. Поставщики должны доставлять товар, а значит, низкие транспортные расходы дают местным поставщикам преимущества, которые исчезают при смене компанией местоположения. Что касается самой «местности» - она, естественно, остаётся там, где была, и не может менять своего места в соответствии с новым адресом компании. При этом, среди всех перечисленных кандидатов на право голоса в управлении компанией имеют только те, кто инвестируют – акционеры – нисколько не связанные с пространством. Они могут купить любые акции на любой бирже через посредство любого брокера, и при этом географическая близость или удалённость компании явно будет на последнем месте среди соображений, побуждающих их продавать или покупать акции. В принципе, состав акционеров не определяется пространством. Это – единственный фактор, полностью свободный от пространственной предопределённости. Им и только им «принадлежит» компания, поэтому им решать, стоит ли компании переехать туда, где, как они предполагают, есть шанс на повышение дивидентов, предоставив остальным – а именно тем, кто привязан к данной местности, - решать задачи, зализывать раны, возмещать убытки и убирать мусор. Компания обладает свободой передвижения, но последствия этого передвижения будут ощущаться долго. Тот, кто обладает свободой «бежать» из данной местности, абсолютно свободен и от последствий своего бегства. Это – главные трофеи победителей в «войне за пространство».

Мобильность, приобретённая «теми, кто инвестирует» (вкладывает деньги) – людьми, обладающими капиталом, деньгами, необходимыми для инвестиций – означает для них поистине беспрецедентное отделение власти от обязательств: обязанностей в отношении собственных служащих, но также и в отношении молодых и слабых, ещё не рождённых поколений – одним словом, свободу от обязанностей участвовать в повседневной жизни и развитии общества.

Отказ от ответственности за последствия – самое желанное и ценное преимущество, которое новая мобильность даёт лишённому местной привязки капиталу, находящемуся в «свободном плавании».

Обретённая капиталом свобода несколько напоминает свободу помещика, «живущего в столицах» из прежних времён – такие люди были печально известны своим пренебрежением к нуждам населения, которое их кормило. Но это сравнение не в полной мере отражает степень свободы от забот и ответственности, которой обладает мобильный капитал современности: помещикам прошлого она и не снилась. «Помещик, живущий в столицах» не мог поменять своё поместье на другое, а значит оставался – пусть и не слишком прочно – привязанным к местности, откуда он тянул соки. Это обстоятельство ограничивало возможность эксплуатации местности, иначе в будущем поток доходов мог обмелеть, а то и вовсе иссякнуть. Поскольку «помещики, живущие в столицах» стремились избежать этих ограничений, их положение было весьма ненадёжным, и как правило ухудшалось от поколения к поколению (князь Мышкин в «Идиоте»).

Любое ограничение – это столкновение с «другим» - это опыт, подвергающий нас испытанию. Оно порождает искушение устранить различия силой, но может вызвать к жизни и стремление к контакту как непрерывно возобновляемому действию. В отличие от «помещиков, живущих в столицах», нынешние капиталисты и торговцы землёй, благодаря вновь обретённой мобильности их ресурсов, теперь уже ликвидных, не сталкиваются с ограничениями достаточно реальными – чтобы их соблюдение было обязательным. Столкновение «с другим» становится для капитала всё более редким явлением. А если случится, что другая сторона навяжет такое столкновение, как только «другое» начнёт играть мускулами и заявит о себе, капитал без особого труда «соберёт вещички» и переместится в более гостеприимную среду, т.е. не оказывающую сопротивления, податливую и мягкую.

Общим следствием новой мобильности является тот факт, что у капитала и финансов практически не возникает необходимости «гнуть то, что не гнётся», ломать препятствия, преодолевать или ослаблять сопротивления. А если она возникает, то от неё всегда можно отказаться в пользу более мягкого подхода («софт пауэр», мягкая сила).

Поль Верилио недавно высказал такое предположение: если заявление Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории» (большой игры) и является весьма преждевременным, то сегодня можно всё с большей уверенности говорить о «конце географии». Расстояния уже не имеют значения, а идею географической границы в реальном современном мире становится всё труднее поддерживать. Внезапно становится ясным, что разделительные линии, существовавшие на континентах и земном шаре в целом, являлись лишь функцией расстояний, которые примитивные средства транспорта и трудности путешествий раньше придали характер непреодолимой реальности. Действительно, понятие «расстояния» - это не объективная безличная физическая «данность», а социальный продукт. Его протяжённость зависит от скорости, с которой мы его преодолеваем (а в монетарной экономике – ещё и от того, во сколько обходится такая скорость). Все другие социально обусловленные факторы определения, разделения и поддержания коллективных идентичностей – вроде государственных границ или культурных барьеров – в конце концов представляются лишь второстепенными следствиями этой скорости.

Отметим, что именно это, судя по всему, является причиной, по которой «реальность границ», как правило, была классово обусловленным явлением: в прошлом, как и сегодня, элита – богачи и власть предержащие отличались большим космополитизмом, чем остальное население стран, где они проживали. Во все времена они стремились к созданию собственной культуры, не признававшей границ, столь прочных и непреодолимых для простолюдинов. У них было больше общего с элитами по ту сторону границы, чем с большинством населения по эту сторону. Вероятно, по этой причине, Билл Клинтон, представитель самой могущественной элиты современного мира, смог заявить, что впервые в истории перестали существовать различия между внутренней и внешней политикой. Ведь сегодня жизнь элиты почти не связана с различиями между понятиями «здесь» и «там», «внутри и «снаружи», «близко» и «далеко». Когда время контакта сжимается и сокращается до ничтожной величины длинной в секунду, пространство и пространственные указатели перестают играть роль, по крайней мере для тех, чьи действия осуществляются со скоростью передачи письма по электронной почте.

Противоположности «внутри-снаружи», «здесь – там», «близко – далеко» всегда служили для фиксации степени приручения, одомашнивания различных частей окружающего мира.

Близкими, достижимыми называют прежде всего явления обычные, знакомые и очевидные; это люди или вещи, с которыми встречаешься, сталкиваешься и взаимодействуешь ежедневно в ходе привычной повседневной деятельности. «Близко» - это пространство, внутри которого человек чувствует себя «как дома», пространство, где он редко или никогда не испытывает неуверенности, знает, что говорить и делать. С другой стороны, «далеко» - это пространство, где человек оказывается от случая к случаю или не оказывается никогда, где происходят вещи, которые он не способен предвидеть или понять, и не знает, как ему реагировать на происходящее. В «далёком» пространстве человек начинает нервничать, отправиться «далеко» - значит оказаться за пределами своих знаний, не на своём месте, не в своей стихии, ожидая неприятностей и опасаясь худшего.

Для периода новой и новейшей истории характерно непрерывное совершенствование средств передвижения. Именно доступность скоростных средств передвижения стала главным катализатором характерного для современной эпохи процесса разложения и подрыва всей совокупности социальных и культурных явлений местного происхождения.

Среди технических факторов мобильности особенно важную роль играла передача информации – средство сообщения, не связанное с перемещением физических тел или незначительно и в последнюю очередь связанное с ним. Неуклонно и последовательно разрабатывались технические средства, позволявшие информации перемещаться независимо от её физических носителей, а также от объектов, о которых эта информация сообщала. Освобождение означающего от привязки к обозначаемому, отделение движения информации от перемещения её носителей и объектов, привело, в свою очередь, к дифференциации скорости их передвижения. Передача информации набирала скорость темпами, недостижимыми для перемещения физических тел или изменения ситуаций, о которых эта информация сообщала. Затем появление компьютерной «всемирной паутины» положило конец в том, что касается информации – самому понятию «перемещение» (расстояния, которое необходимо преодолеть), сделав информацию, как в теории, так и на практике, моментально доступной по всему земному шару.

Сегодня мы яснее, чем когда-либо, видим роль, которую играли пространство и время, а также средства их обуздания в формировании, поддержании и падении социокультурных совокупностей. Так называемые «тесно спаянные сообщества» прошлого, как мы теперь видим, возникли и существовали благодаря разрыву между почти мгновенной связью внутри небольшого сообщества (размеры которого определялись свойствами «средства передачи», тем самым ограничиваясь природными возможностями человеческого зрения, слуха и способности к запоминанию) и громадным временем и расходами, необходимыми для передачи информации от одного сообщества к другому.(Препятствием здесь были также разные языки и диалекты, на которых говорили люди). С другой стороны, хрупкость и недолговечность сегодняшних сообществ связана прежде всего с сокращением или полным исчезновением этого разрыва: связь внутри сообщества не имеет никаких преимуществ над обменом информацией между сообществами – и то, и другое осуществляется мгновенно. Единственно, возможное в рамках небольших сообществ благодаря почти мгновенной и почти бесплатной связи посредством устной речи, плакатов и листовок, в более широком масштабе уже не может сохраняться. Социальная сплочённость на любом уровне – это функция консенсуса, разделяемого знания, без постоянного дополнения и взаимодействия. Такая сплочённость зависит прежде всего от раннего и строгого приобщения к культуре и её усвоения. Социальная гибкость напротив, зависит от способности забывать и дешевизны связи.

Дешевая связь означает не только быстрое переполнение, подавление и вытеснение полученной информации, но и в не меньшей степени, быстрое поступление новостей. Поскольку врождённые возможности человеческого восприятия остаются неизменными со времени каменного века, быстрая связь затопляет и подавляет память. Можно сказать, что самым важным из недавних событий стало ослабление различий между стоимостью передачи информации в местном и глобальном масштабе. Это в свою очередь означает, что поступившая информация, требующая внимания, ознакомления, создана в самых различных и автономных друг от друга местах, а значит, вероятнее всего несёт в себе несовместимые и взаимоисключающие сообщения - чем резко отличается от сообщений, циркулирующих внутри сообществ, полагающихся лишь на естественные возможности человека т.е. сообщений, чаще всего повторявших и усиливавших друг друга и способствовавших их отбору и запоминанию.

Ситуация изменилась до неузнаваемости с появлением средств, позволивших распространить конфликты, солидарность, дискуссии до пределов, намного превышающих физические возможности человека. Пространство, построенное с помощью такой техники, носит совершенно иной характер: это сконструированное, а не Богом данное, искусственное, а не естественное пространство; информация в нём передаётся машинами, а не людьми.

Однако, ликвидация пространственно-временных расстояний под влиянием техники не способствует единообразию условий жизни человека, а напротив, ведёт к резкой поляризации. Она освобождает некоторых людей от территориальных ограничений и придаёт экстерриториальный характер некоторым формирующим общество идеям – одновременно лишая территорию, к которой по-прежнему привязаны другие люди, её значения и способности наделять их особой идентичностью. Некоторым это предвещает беспрецедентное освобождение от физических препятствий и невиданную способность перемещаться и действовать «дистанционно». Для других означает невозможность освоения и «одомашнивания» местности, «оторваться» от которой и перебраться в другое место у них почти нет шансов. Когда «расстояния уже не имеют значения», его теряют и местности, разделённые этими расстояниями. В результате некоторые приобретают свободу смыслотворчества, но для других бессмысленность превращается в место прописки. Кто-то может теперь покинуть местность - причём, любую - когда ему заблагорассудится. Остальные беспомощно наблюдают, как местность – их единственное место жительства – уходит у них из-под ног.

Элиты перемещаются в пространстве, и перемещаются быстрее, чем когда-либо – но охват и плотность сплетаемой ими паутины власти не зависит от этих перемещений. Благодаря обретённой «бестелесности» власти в её главной, финансовой форме, властители приобретают подлинную экстерриториальность, даже если они при этом физически остаются «на месте». Их власть полностью и окончательно становится «не от мира сего» - не принадлежит к физическому миру, где они строят свои тщательно охраняемые дома и офисы, которые сами по себе экстерриториальны, защищены от вторжения нежелательных соседей, отрезаны от всего, что связано с понятием «местное сообщество», недоступны тем, кто в отличие от носителей власти, к этому обществу привязан.

Именно этот опыт новой элиты, связанный с «внеземным» характером власти – захватывающим дух и внушающим страх сочетанием оторванности от земли и всемогущества, фактического отсутствия и мощного потенциала по формированию действительности – фиксируется в хвалебных высказываниях в адрес «киберпространства», воплощающего новую, беспредельную свободу.

Подобно тому, как первые христиане представляли себе рай в виде идеализированной земли за пределами хаоса и разложения материального мира – распада, тем более явного, что на их глазах рушилась Римская империя – в наши дни, в эпоху социального и экологического распада, сегодняшние прозелиты киберпространства предлагают его в качестве идеала, стоящего «выше» и «вне» проблем материального мира. Если ранние христиане превозносили рай как место, где душа человека освобождается от слабостей и недостатков плоти, то сегодняшние сторонники киберпространства говорят, что именно там личность освобождается от ограничений, связанных с физическим существованием. В киберпространстве тела не имеют значения – хотя само киберпространство имеет значение, причём решающее и бесповоротное, для существования тел. Заключения, вынесенные в кибернетическом раю, не подлежат никакой критике, ничто не способно поставить под сомнение их авторитетность. Единственно, что нужно властителям киберпространства – это изоляция от местности, лишённой теперь социального значения. Ещё им нужны гарантии этой изоляции: «никаких соседей», иммунитет от местного вмешательства, полная неуязвимая изоляция и безопасность для самих этих людей, их домов и «игровых площадок». Детерриторизация власти идёт таким образом рука об руку с ещё более жесткой структуризацией территории. Экстратерриториальность элит обеспечивается самым что ни на есть материальным способом – их физической недоступностью для всех, кто не обладает входным пропуском.

Элиты сами выбрали изоляцию и платят за неё охотно и не скупясь. Остальное население «отсекается» насильно. Лишённые власти и игнорируемые жители «отгороженных» территорий, которые постоянно отодвигаются назад и от которых неумолимо отхватывают кусок за куском, отвечают на это собственными актами агрессии. Неизменным является усиление фрагментации городского пространства, распад городского сообщества, разделение и сегрегация, а прежде всего – экстерриториальность новой элиты и территориальность, насильственно навязанная остальным. Если вновь обретённая экстерриториальность элиты ощущается как пьянящая свобода, то для остальных их территориальность не столько дом родной, сколько (и чем дальше – тем больше) тюрьма. Это унизительное ощущение только усиливается от того, что другие на их глазах пользуются полной свободой передвижения. «Местность» в новом мире высоких скоростей – это совсем не то, чем была местность в те времена, когда информация передавалась только вместе с самими её носителями. Ликвидация общественных пространств имеет далеко идущие последствия. Общественные пространства были местами, где задавались нормы, вершилось правосудие и тем самым собеседники превращались в сообщество, отличное от других и сплочённое общими критериями оценки. На территории, лишённой публичного пространства существует мало возможностей для обсуждения норм, для столкновения ценностей и выработки компромиссов. Переговоры: «правильный» - «неправильный», «красивый» - «уродливый», «подобающий» - «неподобающий», «полезный» - «бесполезный» могут спускаться только с высот, куда способен проникать лишь самый любознательный взгляд. Эти приговоры не подвергаются сомнению, поскольку судьям нельзя адресовать никаких осмысленных вопросов, и поскольку судьи не оставили адреса – никто не может сказать с уверенностью, где они находятся (власть становится всё более анонимной). Эти вердикты могут не иметь никакого отношения к образу жизни в данном месте, но они и не предназначены для проверки жизненным опытом людей, поведения которых они касаются. Экстерриториальные оригиналы проникают в местную жизнь лишь в виде карикатур, возможно в виде мутантов и монстров.

В любой структурированной коллективной общности руководящие позиции занимают ячейки, способные сделать собственное положение «непрозрачным», а действия – недоступными для понимания посторонних, в то время как в их собственных глазах эти положения и действия сохраняют полную ясность. Во всём мире современной бюрократии стратегия каждого существующего или формирующегося сектора неизменно состоит из последовательных попыток развязать себе руки и навязать строгие и обязательные правила поведения всем остальным составляющим данной структуры. Подобный сектор добивается наибольшего влияния, если ему удаётся превратить собственное поведение в неизвестную, переменную величину в уравнениях, составляемых другими секторами для принятия решений, и одновременно добиться, чтобы поведение других секторов было константным, регулярным и предсказуемым. Другими словами, наибольшей властью пользуются те ячейки, что способны оставаться источником неопределённости для остальных ячеек. Манипуляция неопределённостью – суть и главная цель борьбы за власть и влияние внутри любого структурированного целого. Решающим фактором власти, которую надсмотрщики, прячущиеся в центральной башне Паноптикума, осуществляют над его жильцами, находящимися в крыльях звездообразного здания, является то, что последние полностью и постоянно находятся на виду, а первые – столь же абсолютно и постоянно невидимы. Жильцы никогда не могут быть уверены, наблюдают ли за ними в данный момент надсмотрщики, или их внимание переключилось на другое крыло, или они вообще спят, отдыхают или заняты другим делом. Поэтому жильцы вынуждены постоянно вести себя так, будто находятся под постоянным наблюдением. Надсмотрщики и жильцы (будь то заключённые, рабочие, солдаты, ученики, пациенты и т.д.) находятся в «одном и том же» пространстве, но в диаметрально противоположных условиях. Взгляд первой группы ничем не замутнён, тогда как вторая вынуждена действовать на неясной и непрозрачной территории.

Национальное государство.

В мире, где капитал не имеет постоянного места пребывания, а финансовые потоки в основном неподконтрольны национальным правительствам, многие рычаги экономической политики перестают работать. Национальное государство разлагается или «отмирает». Подтачивающие его силы имеют транснациональный характер.

Движущие силы транснационального характера в основном анонимны, а поэтому трудноуловимы. Они не формируют единую систему или порядок. «Рынок» - не столько коммерческое взаимодействие конкурирующих сил, сколько толкотня манипулятивного спроса. Всё это окружает идущий процесс «отмирания» национального государства атмосферой катастрофы. Причины этого отмирания не совсем ясны. Даже если бы эти причины и были известны, предсказать его ход невозможно; и уж точно, даже предсказав, его нельзя предотвратить. В эпоху новой и новейшей истории мы привыкли отождествлять порядок с контролем над ситуацией. Именно этого ощущения «контроля над ситуацией», обоснованного или чисто иллюзорного, нам больше всего не хватает.

Сегодняшний «новый мировой беспорядок» нельзя объяснить ссылкой на обстоятельство, служащее непосредственной и наиболее очевидной причиной ощущения потерянности и потрясения.

До краха коммунистического блока случайная, хаотичная и своенравная сущность международной обстановки просто заслонялась повседневным воспроизводством баланса мил между мировыми державами. Разделяя мир, силовая политика создавала образ целостности. Наш общий мир скреплялся тем, что каждый уголок земли имел своё значение в «глобальном порядке» - то есть в конфликте «двух лагерей» и тщательно сохраняемом, хотя и неизменно хрупком равновесии между ними. Мир был целостным. Всё в мире имело своё значение, и это значение исходило из одного, пусть расколотого центра – двух гигантских международных блоков, намертво сцепившихся в борьбе, прикованных и приклеенных друг к другу. Сейчас, без Великого раскола мир уже не выглядит целостным; скорее он похож на поле деятельности разрозненных и разнокалиберных сил, входящих в соприкосновение в самых неожиданных местах и набирающих инерцию, которую никто не знает, как остановить.

Именно это неуютное ощущение, что «всё выходит из-под контроля» и выражено в модной сегодня концепции глобализации. Глубочайший смысл идеи глобализации – это неопределённый, неуправляемый и самостоятельный характер всего, что происходит в мире. Отсутствие центра, пульта управления, совета директоров или головной конторы. Глобализация – просто другое название «нового мирового беспорядка».

Идея глобализации в корне отличается от ещё недавно популярной идеи универсализации. Идея «универсализации» (подобно идеям конвергенции, развития, консенсуса) выражала надежду и решимость навести порядок. Она означала наведение порядка в глобальном масштабе. Все эти концепции объявляли о своей решимости сделать мир лучше, чем он есть. Они служили декларацией о намерении создать для всех жителей Земли похожие жизненные условия и возможности.

Смысл глобализации в том виде, в котором он сформировался в рамках сегодняшнего видения проблемы, не содержит ничего подобного. Новый термин связан прежде всего с глобальными последствиями, абсолютно непреднамеренными и непредусмотренными. Идея «глобализации» касается не того, что все мы или хотя бы наиболее изобретательные и предприимчивые из нас, хотим или надеемся совершить. Она означает то, что со всеми нами происходит. Идея «глобализации» непосредственно указывает на «анонимные силы», действующие на огромной и одновременно «ничейной» земле.

Наиболее вероятное объяснение данной ситуации заключается в том, что мы все чаще сталкиваемся со слабостью, даже бессилием привычных, воспринимаемых как должное институтов, призванных заниматься наведением порядка.

Почётное место среди них в течение всего периода новой и новейшей истории принадлежало государству. Вот точное определение государства: это учреждение, претендующее на законное право и утверждающее, что оно обладает достаточными ресурсами, чтобы установить и обеспечить соблюдение правил и норм, которые, как ожидается, превратят случайность в определённость, двусмысленность в однозначность, беспорядок в регулярность – одним словом, первобытный лес в тщательно ухоженный парк, хаос – в порядок. Привнести порядок в некий уголок мира означало создать там государство, наделённое властью. Это также с неизбежностью означало намерение установить некую исключительную модель порядка в ущерб всем остальным, конкурирующим моделям.

Макс Вебер определил государство как учреждение, установившее монополию на средства принуждения и их применение на своей суверенной территории. Название «государство» следует употреблять в тех случаях, когда оно построено в форме государственного аппарата – предусматривающей наличие отдельной «бюрократии» - гражданской, клерикальной или военной, другими словами, иерархической организации с чётко отграниченной сферой компетенции.

Задача наведения порядка требует огромных и постоянных усилий по приобретению, перетасовке и концентрации социальной власти, для чего нужны значительные ресурсы, собрать, сосредоточить и нужным образом задействовать которые способно только государство в форме иерархического бюрократического аппарата. По необходимости суверенитет государства в законодательной и исполнительной сфере покоится на «треноге» военного, экономического, культурного суверенитета. Другими словами, на контроле государства над ресурсами, ранее принадлежавшими раздробленным центрам социальной власти, но теперь собранным воедино ради сохранения самого института государства и поддержания установленного им порядка.

Способность к эффективному установлению порядка была бы немыслима без способности эффективно защищать территорию государства от угрозы со стороны иных моделей порядка, как внешней, так и внутренней, способности «сводить баланс» в народном хозяйстве и способности к мобилизации культурных ресурсов, достаточных для поддержания идентичности и своеобразия государства через своеобразную идентичность его подданных.

Лишь немногие из народов, стремившихся к государственному суверенитету. Имели достаточную численность и ресурсы, чтобы пройти этот жестокий тест, позволявший им рассматривать суверенитет и государственность в качестве реалистической перспективы. Именно в эпоху, когда наведение порядка осуществлялось прежде всего, или даже исключительно, через посредство суверенных государств, количество самих этих государств было относительно невелико. По той же причине создание любого суверенного государства, как правило, предусматривало подавление государственнических амбиций множества других, более малочисленных народов – подрыва или экспроприации их военного потенциала, экономической самостоятельности и культурного своеобразия, в каком бы скромном и зачаточном состоянии они ни находились.

В этих условиях «мировая арена» служила театром межгосударственной политики, чьей задачей – выполняемой путём военных конфликтов, переговоров, или сочетанием обоих методов – было в первую очередь установление и сохранение («межгосударственные гарантии») границ, определявших и выделявших территорию, на которой каждое государство обладало суверенитетом в законодательной и исполнительной сфере. «Глобальная политика» в той мере, в какой масштаб внешней политики суверенных государств хоть сколько-нибудь приближался к глобальному, заключалась в основном в поддержании принципа полного и непререкаемого суверенитета каждого из государств над его территорией, сопровождавшаяся стиранием с карты мира тем немногих «белых пятен», что там ещё оставались, и борьбы с угрозой двусмысленности, время от времени возникавшей из-за «наложения» суверенитетов друг на друга или неудовлетворённых территориальных притязаний.

В течение почти полувека – и этот период закончился совсем недавно – над этим раздробленным миром суверенных государств возвышалась надстройка из двух военно-политических блоков. Каждый из них стремился повысить уровень координации между порядками внутри государств, входивших в зону его «мета-суверенитета», основываясь на предположении, что военный, экономический и культурный потенциал каждого отдельного государства является совершенно недостаточным. Постепенно, но неумолимо – причём в политической практике это происходило быстрее, чем в теории – утвердился новый принцип, принцип надгосударственной интеграции. «Мировая арена» всё больше рассматривалась как театр, где сосуществовали и соперничали группы государств, а не сами государства.

Политическая надстройка эпохи Великого раскола скрывала из вида более глубинные и – как сейчас выяснилось – более фундаментальные и долгосрочные сдвиги в механизме наведения порядка. Перемены в первую очередь затрагивали роль государства. Все три стойки «треноги суверенитета» сломались и восстановлению не подлежат. Военная, экономическая и культурная самостоятельность, даже самообеспеченность государства – любого государства – перестала быть реальной перспективой. Чтобы сохранить способность поддерживать законность и порядок, государства вынуждены были вступать в союзы и добровольно отказываться от большей части своего суверенитета. И когда занавес был поднят, за ним обнаружилась незнакомая сцена, населённая диковинными персонажами.

Теперь появились государства, которые – без всякого принуждения со стороны – активно и последовательно стремятся отказаться от своих суверенных прав, и буквально умоляют, чтобы их суверенитеты отняли и растворили в надгосударственных структурах. Появились никому не известные или забытые «этносы» - давно исчезнувшие, но теперь воскресшие, или ранее не существовавшие, но выдуманные – порой слишком малочисленные, бедные и невежественные, чтобы пройти любой из традиционных экзаменов на суверенитет, и всё же требующие собственной государственности, причём государственности со всеми атрибутами политического суверенитета и правом устанавливать и поддерживать порядок на своей территории. Древние и молодые народы освобождаются от оков федерации, куда их насильно загнала ныне переставшая существовать коммунистическая сверхдержава – но вновь обретённая свобода принятия решений была нужна им лишь для того, чтобы растворить свою политическую, экономическую и военную самостоятельность в структурах Евросоюза и НАТО. Осознание представившейся возможности проигнорировать жёсткие условия создания собственной государственности проявилось в том, что десятки «новых государств» рвутся получить офис в и так уже переполненном здании штаб-квартиры ООН, изначально не рассчитанном на такое количество «равноправных» членов. Парадоксально, но факт: не триумф, а упадок государственного суверенитета придал идее государственности гигантскую популярность. (Т.е. государственный суверенитет даёт такие преимущества, что его стремятся получить даже при условии, что он по большей части является фиктивным. Дайте независимость хотя бы даже на словах).

Действительно, никто уже не ожидает, что вновь возникшие государства, как и давно существующие в их нынешнем состоянии, смогут выполнять большинство функций, когда-то считавшихся главным смыслом существования государственной бюрократии. Прежде всего бросается в глаза, что традиционное государство отказалось или позволило вырвать у себя из рук такую функцию как поддержание динамического равновесия между ростом потребления и повышением производительности труда. Всякий контроль над этим динамическим равновесием находится за пределами возможностей и желаний подавляющего большинства государств, в остальном обладающих суверенитетом. Само различение между внутренним и мировым рынком, и вообще между понятиями «внутренний» и «внешний», с точки зрения государства, сегодня всё труднее сохранять во всех отношениях кроме самого узкого – «контроля над территорией и населением». (Т.е. государство в состоянии выполнять только полицейскую функцию. Причём эта его функция и оказывается востребованной надгосударственными глобальными структурами).

Все три стойки «треноги суверенитета» (военно-политическая, экономическая и культурно-духовная) сегодня сломаны. Скорее всего, самые важные последствия связаны с разрушением экономической стойки. Не способные более «сводить баланс» в экономике, и в то же время руководствуясь лишь политически выраженными интересами населения, находящегося в сфере их политической власти, национальные государства всё больше превращаются в исполнителей воли и полномочных представителей сил, которые они не могут даже надеяться поставить под политический контроль. Благодаря «рыхлости» собственно национальной экономики всех сегодняшних стран, а также эфемерности, неуловимости и экстерриториальности пространства, на котором это хозяйство действует, мировые финансовые рынки получили возможность навязывать всей планете свои законы и предписания. «Глобализация» - это всего лишь тоталитарное внедрение их логики во все сферы жизни. У государства нет ни достаточных ресурсов, ни свободы маневра. Чтобы выдержать это давление, просто потому, что для краха экономики государства может оказаться достаточно нескольких минут. Когда материальная база государства уничтожена, суверенитет и независимость аннулированы, политический класс стёрт с лица земли, национальное государство превращается просто в службу безопасности глобальных мегакорпораций. Новым владыкам мира незачем управлять напрямую. Административные задачи они возлагают на национальные правительства.

Из-за необузданного и беспрецедентного распространения правил свободной торговли, особенно свободы движения капиталов и финансов, «экономика» всё больше избавляется от политического контроля. Вообще, главный смысл понятия «экономика» сегодня – это вся «неполитическая сфера». То, что осталось от политики, как и в старые добрые времена, считается компетенцией государства – но ко всему, что связано с экономической жизнью, ему не позволено прикасаться: любой шаг в этом направлении вызовет незамедлительные и жестокие карательные меры со стороны мировых рынков. Оцепеневшей от ужаса правящей «команде» государства будет очередной раз продемонстрировано его экономическое бессилие. Согласно некоторым подсчётам общий объём чисто спекулятивных валютных сделок достигает цифры 1300 млрд. долл. В день – что в пятьдесят (50) раз больше суммы торговых обменов и почти равняется совокупным валютным резервам всех «национальных банков мира» (данные на 1997 г.) составляющим 1500 млрд. долл. Поэтому ни одно государство не способно сопротивляться спекулятивному давлению «рынков» дольше, чем несколько дней.

Чтобы обеспечить глобальным финансовым, торговым и информационно-промышленным кругам свободу передвижения и неограниченные возможности в осуществлении своих целей. На мировой арене должна царить максимальная политическая раздробленность. Все эти круги жизненно заинтересованы в существовании огромного числа раздробленных, мелких и слабых государств – т.е. государств максимально ослабленных фактически, но на словах остающихся при этом государствами (т.е. в существовании как бы государств). Намеренно или подсознательно, межгосударственные, наднациональные институты, созданные и действующие с согласия глобального капитала, оказывают согласованное давление на все стороны, как входящие, так и не входящие в их состав. С целью систематического уничтожения всего, что способно остановить или замедлить свободное движение капитала или ограничить свободный рынок. Предварительное условие получения помощи от всемирных банков и валютных фондов (а они делают всё, чтобы государства оказались нуждающимися в такой помощи и как можно глубже залезли к ним в долги) с которыми государства покорно соглашаются, заключаются в том, чтобы они открыли двери настежь и выкинули из головы саму мысль о самостоятельной экономической политике. Слабые государства, следовательно, это именно то, в чём прежде всего нуждается Новый Мировой Порядок – слишком часто подозрительно напоминающий новый мировой беспорядок – для поддержания и воспроизводства своего существования. Слабые квазигосударства (фиктивные государства, государства на словах, как бы государства) легче всего низвести до уровня местных полицейских участков, обеспечивающих минимальный порядок, необходимый для бизнеса. При этом можно не опасаться, что они смогут эффективно ограничить свободу глобальных корпораций.

Поскольку границы утратили непроницаемость (впрочем, только для узкого круга избранных), то и суверенитет стал номинальным, власть анонимной. Пока ещё весьма далеко до пункта назначения, процесс только разворачивается, но похоже его уже не остановить. Модель этого процесса можно охарактеризовать словами «отпустить тормоза». Это означает дерегулирование, либерализация, гибкость, растущая подвижность, облегчение сделок в сфере недвижимости и сделок на рынке труда, снижение налогового бремени. Чем более последовательно эта модель проводится в жизнь, тем меньше полномочий остаётся в руках государства и тем меньше способно оно отказаться от внедрения этой модели, даже при всём своём желании. Т.е., чем более успешно внедряется эта модель, тем меньше она встречает сопротивления на своём пути.

Одно из важнейших последствий глобальной свободы передвижения заключается в том, что воплотить общественно значимые проблемы в эффективные коллективные государственно-национальные действия становится всё труднее, а то и просто невозможно. Всё чаще, вместо того, чтобы спрашивать, что требуется сделать, более плодотворным занятием становится выяснение того, способен ли вообще кто-нибудь сделать то, что требуется.

Глобальная иерархия мобильности.

Стратегия завоевания господства, по сути, универсальна – необходимо оставить максимальный простор и свободу маневра за тем, кто господствует, и одновременно жесточайше ограничить свободу принятия решений теми, на кого это господство распространяется. Раньше эта стратегия успешно применялась правительствами государств, но теперь они сами оказались её жертвами. Сегодня главным источником неожиданностей и неуверенности является поведение «рынков» - прежде всего, мировых финансовых рынков. Поэтому нетрудно догадаться, что замена территориальных «слабых государств» некими глобальными структурами, имеющими законодательные и «полицейские» полномочия, соответствовала бы интересам «мировых рынков». Отсюда и обоснованные подозрения, что политическая фрагментация и экономическая глобализация – это не соперники, преследующие противоположные цели, а союзники и участники одного заговора. Интеграция и раздробленность, глобализация и территориализация – это взаимодополняющие процессы. Точнее это две стороны одного процесса: процесса перераспределения суверенитета, власти и свободы действий в мировом масштабе. Катализатором (но ни в коей мере не причиной) этого процесса стал радикальный скачок в развитии технологий. Связанных со скоростью. Совпадение и переплетение синтеза и раздробленности, интеграции и распада происходит не случайным образом и изменить эту ситуацию уже невозможно. Именно из-за этого совпадения и переплетения двух, казалось бы, противоположных тенденций, «запущенных» благодаря решающему воздействию новой свободы передвижения. Так называемые процессы «глобализации» оборачиваются перераспределением привилегий и лишений, богатства и бедности, ресурсов и бессилия, власти и безвластия, свободы и ограничений. Сегодня мы стали свидетелями процесса рестратификации в мировом масштабе, в ходе которого формируется новая социокультурная иерархия, всемирная общественная лестница.

Распространение квазисуверенитетов, чему способствует и превращает в «насущную необходимость» глобализация рынков и информации, вовсе не означает, что на арене появилось большое количество разнообразных «равных партнёров». То, что для одних – результат свободного выбора, на других обрушивается как жестокий удар судьбы. А поскольку число этих других неуклонно растёт, и они всё глубже погружаются в отчаяние, порождённое бесперспективностью их существования, было бы, пожалуй, целесообразнее говорить о процессе «глокализации» т.е. единства тенденций к «глобализации» и «локализации». Односторонняя же концепция глобализации скрывает это явление и определяет его прежде всего, как процесс концентрации капитала, финансов и других ресурсов, позволяющих делать выбор и действовать эффективно, но также – возможно это главное – концентрация свободы передвижения и действия.

Комментируя выводы очередного ООНовского «Доклада о развитии человечества». Где отмечалось, что совокупное состояние 358 самых богатых «глобальных миллиардеров» равно общему доходу 2,3 млрд. беднейших жителей планеты (составляющих 45% её населения) можно говорить о новой форме грабежа на большой дороге. Действительно, так называемым «развивающимся странам» принадлежит лишь 22% мирового богатства, тогда как их население составляет 80% всего населения Земли. Ничтожная цифра в 2,3% общемирового богатства, принадлежавшего 30 лет назад беднейшим странам (они составляют 20% от общего числа государств) сегодня снизилась до 1,4%.

Глобализация предоставила самым богатым больше возможностей делать деньги ещё быстрее. Эти люди используют новейшие технологии для чрезвычайно быстрого перемещения крупных денежных сумм по всему земному шару и проведения более эффективных спекулятивных операций.

Напротив, технологии никак не влияют на жизнь бедняков. Фактически глобализация – это парадокс: принося огромную выгоду ничтожному меньшинству, она оставляет за рамками или превращает в маргиналов две трети населения планеты. Все, что компьютеры делают для «третьего мира» - это играют роль более эффективных летописцев его упадка.

Как утверждает мифология нового поколения «просвещённых классов», рождённого в дивном новом монетарном мире кочующего капитала, стоит только открыть шлюзы и взорвать построенные государством плотины, и все в мире станут свободными. Согласно подобным верованиям свобода (в первую очередь торговли и движения капитала) – это теплица, в которой богатство будет расти быстрее, чем когда-либо, а при приумножении богатства (от торговли, а не от производства) обогатятся все.

Бедняки нашего мира – «старые» или «новые». Получили бедность в наследство или обедневшие в результате внедрения компьютерных технологий – вряд ли способны соотнести эту мифологическую выдумку со своим собственным положением. Ключевое слово здесь – информационные технологии. Но информационные технологии, посредством которых создаётся всемирный рынок, не способствуют, а наоборот исключают возникновение эффекта массового перетекания богатства. Новые огромные состояния рождаются, растут и созревают в виртуальной реальности, наглухо изолированной от старомодной, суровой и земной реальности бедняков.

Многое указывает на то, что обогащение окончательно освободится от вековечной (сковывающей и раздражающей) связи с производством вещей, обработкой материалов, созданием рабочих мест и руководством людьми. «Старые» богачи нуждались в бедняках, которые создавали их богатство и поддерживали его. Эта зависимость во все времена смягчала конфликт интересов и побуждала первых проявлять хоть какую-то, пусть минимальную, заботу о последних. Новым богачам бедняки не нужны. Наконец-то до блаженства новой свободы рукой подать.

Лживость обещаний. Связанных со свободой торговли, хорошо маскируется: в сообщениях из регионов, ставших жертвами «глокализации», трудно проследить связь между растущей нищетой, отчаянием «прикреплённого к земле большинства» и вновь обретённой свободой «мобильного меньшинства». Напротив, возникает впечатление, что эти два явления относятся к разным мирам, что каждое из них вызвано своими, совершенно разными причинами. Из этих сообщений никогда не поймёшь, что корень быстрого обогащения и быстрого обнищания один и тот же, что «прикованность» отверженных – столь же закономерный результат воздействия «глокализации» как и новая бескрайняя свобода тех, кто добился успеха.

Эффективная маскировка этой ситуации в СМИ Запада осуществляется при помощи трёх основных приёмов.



  1. Сообщения в новостях о голоде как правило сопровождается напоминанием, что те же регионы являются родиной азиатского экономического чуда, родиной «азиатских тигров». Эта ссылка должна продемонстрировать и доказать, что несчастья голодных и ленивых – это их собственный выбор. Альтернативы существуют и до них рукой подать, но они остаются невостребованными из-за недостатка предприимчивости или решимости. Главная идея состоит в том, что бедняки виновны в своей судьбе.

  2. Новости составляются и редактируются только к вопросу о голоде. Эта стратегия позволяет убить сразу двух зайцев: занижается реальный масштаб бедности (от постоянного недоедания страдают 800 млн. чел, а в бедности живут порядка 4 млрд. – две трети населения планеты), а значит задача заключается лишь в том, чтобы накормить голодных. При демонстрации ужасающих картин голода средства массовой информации тщательно избегают любых ассоциаций этого явления с отсутствием работы и ликвидацией рабочих мест (т.е. с глобальными причинами бедности на местах). Зритель не увидит на телевизионной картинке ни одного рабочего инструмента или участка возделанной земли, ни одного домашнего животного – и не услышит ни одного упоминания о них. Словно и не существует связи между пустыми рутинными призывами «попробовать встать и идти работать, начать что-то делать», адресованными беднякам в мире, где трудовые ресурсы просто не нужны, и уж точно они не нужны в регионах, откуда показываются репортажи о людях, умирающих с голоду. Богатство глобально, нищета локальна – но между этими двумя явлениями нет причинно-следственной связи. Во всяком случае информация подаётся именно так.

  3. По возможности замалчивается, что оружие, превращающее чью-то родину в поле сражения, поступает с наших военных заводов. Ревноство следящих. Чтобы их портфели заказов никогда не пустели и гордящихся высокими производственными показателями и конкурентоспособностью их продукции на мировом рынке.

Тот факт, что «жители далёких мест» ассоциируются у нас с убийствами, эпидемиями и грабежами играет ещё одну важную роль. Раз они там такие чудовища, остаётся только благодарить бога за то, что он создал их именно там – далеко от нас, и молиться. Чтобы они там всегда и оставались. Действительно, проблема просто неразрешима: надо лишить других неотъемлемого права на свободу передвижения, которое мы сами превозносим как высшее достижение глобализирующегося мира и гарантию его растущего благосостояния. Здесь весьма кстати подворачиваются образы бесчеловечности, царящей на землях, где живут потенциальные мигранты. Они укрепляют решимость, которую невозможно поддержать разумными аргументами. Они способствуют тому, чтобы местные оставались на местах, а глобалисты с чистой совестью могли путешествовать, куда захотят.

Туристы и бродяги

В мире, где мы живём, расстояния, похоже, не имеют особого значения. Естественных границ больше не существует, как не существует и очевидных свободных мест. Где бы мы ни находились в данный момент, мы знаем, что могли бы с таким же успехом быть где угодно, так, что у нас всё меньше причин оставаться в любом конкретном месте.

Идея «состояния покоя», неподвижности имеет смысл лишь в мире, воспринимаемом как неподвижный; там, где стены крепки, дороги проложены, а указатели расставлены так давно, что успели заржаветь. Нельзя сохранять неподвижность в нашем позднесовременном или постсовременном мире – мире, где указатели поставлены на колёса и имеют привычку исчезать из вида, прежде чем вы успеете прочитать то, что на них написано, осмыслить прочитанное и поступить соответственно.

Наше общество – общество потребления. Говоря об обществе потребления, мы имеем в виду нечто большее, чем банальный тезис о том, что все члены этого общества «потребляют»; все люди, более того, все живые существа «потребляют» с незапамятных времён. Речь о том, что наше общество является «обществом потребления» в том же фундаментальном смысле, в каком общество наших предков в его основополагающей стадии было обществом индустриальным, «обществом производства». В том, прежнем виде современное общество задействовало своих членов прежде всего в качестве производителей и солдат. Способы, которыми это общество «формировало» людей, «нормы», которые оно им предъявляло и которыми побуждало их следовать, диктовалось обязанностью играть эти две роли – производителя и солдата. Нормой, которую общество внушало своим членам, была способность и желание играть эти роли. (При этом молчаливо подразумевалось, что нормальный человек – это мужчина). (в обществе производства желания (женское) подчиняются возможностям (мужское), в обществе потребления возможности (мужское) подчиняются желаниям (женское). Но на нынешней стадии современное общество не слишком нуждается в массовой промышленности, массовой рабочей силе и всеобщей воинской повинности. Вместе этого ему необходимо задействовать своих членов в качестве потребителей. Способ, которым сегодняшнее общество «формирует» своих членов, диктуется в первую очередь обязанностью играть роль потребителей. Нормой, которую наше общество внушает своим членам, является способность и желание играть эту роль.

Потребитель – это человек, находящийся в движении и обречённый на вечное движение.

Как и все другие известные нам общества, постсовременное общество потребления имеет стратифицированный характер. Критерием, в соответствии с которым общество потребителей делится на «верхи» и «низы», является степень мобильности – свобода выбора местонахождения. Одно из различий между «верхами» и «низами» заключается в том, что первые могут оставить далеко позади, покинуть последних, но не наоборот. В современных городах установился «апартеид по районам»: те, кто может себе это позволить, покидают грязные и убогие кварталы, к которым «прикованы» другие – те, кому переезд не по средствам.

Ещё одно различие заключается в том, что «верхи» наслаждаются тем, что могут путешествовать по жизни куда душе угодно и выбирать пункт назначения в зависимости от того, какие удовольствия там можно получить. А «низших» временами просто «вышвыривают» из родных мест, которые они никогда не покинули бы по доброй воле. Если они решаются тронуться в путь, то пункт назначения за них чаще всего выбирает кто-то другой; редко выбор бывает приятным и делается он не по этому критерию. Они могут оказаться в весьма неприятном для себя месте, которое с удовольствием бы покинули, но идти им больше некуда.

Это прямо указывает на то, что сегодня почётное место среди факторов стратификации занимает «доступ к глобальной мобильности». В нём проявляется и глобальный аспект любых привилегий и обездоленности, даже если они носят местный характер. Некоторые из нас наслаждаются новой свободой передвижения без документов. Другим по этой же причине не позволяют оставаться на одном месте. Возможно, сегодня все люди – скитальцы, реально или по ощущениям. Но между опытом, который при этом получают те, кто находится, соответственно на вершине и у основания пирамиды свободы передвижения, лежит труднопреодолимая пропасть.

Модное понятие «кочевники», применяемое без разбора ко всем, кто живёт в постсовременную эпоху, во многом является ложным, поскольку затушёвывает глубокие различия между этими двумя разновидностями опыта и сводит всё сходство между ними к формальным внешним чертам.

На самом деле, миры, сложившиеся у каждого из двух полюсов – на вершине и в основании возникающей иерархии – резко отличаются друг от друга. В первом мире, мире глобальной мобильности, пространство утратило свои сдерживающие свойства и легко преодолевается как в его «реальной», так и в «виртуальной» ипостаси. Во втором мире – мире «прикреплённых к земле», тех, кому запрещено передвигаться, и кто тем самым обречён пассивно переносить любые перемены, которые могут обрушиться на место их «прикрепления» - реальное пространство быстро сжимается. Эта обездоленность ощущается ещё больнее из-за того, что назойливые СМИ постоянно демонстрируют картинки покорения пространство и «виртуальной доступности» далёких мест, остающихся абсолютно недостижимыми в не виртуальной реальности.

При сжатии пространства останавливается и время. Обитатели первого мира постоянно живут в настоящем, проходя через череду эпизодов, герметически изолированных как от прошлого, так и от будущего. Эти люди постоянно заняты, им вечно «не хватает времени», это ощущение времени, которое заполнено до предела. Те же, кто прикован к противоположному миру, изнемогают под бременем избыточного, ненужного, бесполезного времени, которое им нечем заполнить. В их времени «никогда ничего не происходит». Они не «контролируют» время, но и оно их не контролирует, в отличие от предков, живших «от звонка до звонка», подчиняясь безликому ритму рабочего дня. Они могут лишь убивать время, а время медленно убивает их.

Обитатели первого мира живут во времени, пространство для них ничего не значит, ведь любое расстояние они способны преодолеть за секунду. Обитатели второго мира, напротив, живут в пространстве, тяжёлом и вязком. Время не властно над абсолютно реальным пространством, в которое заперты обитатели второго мира.

Для жителей первого мира – всё более космополитичного, экстратерриториального мира глобальных бизнесменов, менеджеров, учёных – государственные границы открыты, подобно тому, как не существует их для товаров, капитала и финансов. Для обитателей второго мира стены иммиграционного контроля, законов о праве на жительство, политики «чистых улиц» и «нулевой терпимости» становятся всё выше, рвы, отделяющие от вожделенных мест избавления – всё глубже. Первые путешествуют, куда пожелают, получают от путешествия немалое удовольствие (особенно если летают первым классом или частными самолётами), их уговорами и посулами побуждают к путешествиям, а когда они трогаются в путь, встречают улыбками и распростёртыми объятиями. Вторые путешествуют тайком, зачастую нелегально; иногда им приходится выкладывать больше денег за место в переполненном четвёртом классе вонючего видавшего виды судна, чем первым – за позолоту и роскошь бизнес-класса, и при этом их встречают хмурыми взглядами, а если не повезёт, то и вовсе арестовывают по прибытии на место, а затем депортируют обратно.

Туристы остаются на месте или отправляются в путь, когда душе угодно. Они покидают место, завидев где-то ещё сверкающие огни неиспользованных возможностей. Бродяги знают, что не задержатся на одном месте надолго, как бы им этого не хотелось, потому что, где бы они ни остановились, им нечего рассчитывать на радушный приём. Туристы переезжают с места на место, потому что считают доступный им мир (а это весь земной шар) неотразимо привлекательным – бродяги отправляются в путь, потому что доступный им (местный мир) выглядит невыносимо негостеприимным. Туристы путешествуют, потому что они этого хотят; бродяги – потому, что у них нет другого подходящего выбора. Бродяги, можно сказать – это туристы поневоле. Но понятие «турист поневоле» само себе противоречит. Свобода выбора – кровь и плоть туриста. Отними её, и вся привлекательность, поэзия и вообще сносность туристической жизни исчезнут.

То, что сегодня превозносится как «глобализация» связано с мечтами и желаниями туристов. Другим её следствием – побочным, но неизбежным – является превращение множества других людей в бродяг. Бродяги – это путешественники, которым отказано в праве стать туристами. Им не дозволено ни оставаться на месте, ни искать более подходящего места для жизни. (в действительности к ним относятся как к лишним людям, которым вообще нет места нигде в этой жизни).

Освободившись от пространства, независимый капитал более не нуждается в мобильной рабочей силе, а его самый свободный. самый передовой и высокооплачиваемый авангард (финансовый капитал) практически не нуждается в рабочей силе вообще, как мобильной, так и неподвижной. Поэтому требования сломать последние оставшиеся барьеры на пути свободного движения денежных потоков или потоков товаров, приносящих деньги, сопровождаются требованиями о сооружении новых стен и новых рвов (называемых то «законами об иммиграции» то «законами о гражданстве») препятствующих движению тех, кто лишился корней, физически или духовно. Зелёный свет туристам, красный – бродягам. Насильственная локализация оберегает естественную селективность последствий глобализации. Часто упоминаемая и вызывающая всё больше беспокойства поляризация мира – это не внешнее, постороннее, деструктивное вмешательство, ставящее «палки в колёса» процессу глобализации, а его следствие. Не существует туристов без бродяг, и нельзя дать свободу туристам, не связав бродяг по рукам и ногам.

Бродяга – это «альтер эго» туриста. Кроме того, он самый страстный поклонник туриста – тем более, что ни сном ни духом не осознаёт реальные неудобства туристической жизни – ведь об этом не говорят. Спросите бродяг. Как бы им хотелось жить, будь у них возможность выбирать, и в ответ вы получите весьма точное описание радостей туристической жизни «как их показывают по телевидению». У бродяг нет других представлений о хорошей жизни: ни альтернативной утопии, ни собственной политической платформы. Они хотят одного – чтобы им разрешили стать туристами, такими, как все остальные. В непоседливом мире туризм – единственная приемлемая, гуманная форма непоседливости. И турист, и бродяга – потребители, а потребители нашей эпохи ищут новых ощущений и коллекционируют впечатления. И тех, и других затрагивают обещанные ощущения. Такое отношение к миру объединяет их, придаёт им сходство друг с другом. Это сходство позволяет бродягам сопереживать туристам, по крайней мере, сложившемуся у них образу туриста и побуждает стремиться к их образу жизни. Туристы же об этом сходстве изо всех сил стараются забыть, хотя полностью подавить эту мысль не способны.

Главный секрет нынешнего общества состоит в формировании искусственно созданного и субъективного ощущения неудовлетворённости, поскольку самая страшная угроза его основополагающим принципам возникает если люди готовы довольствоваться тем, что у них есть. Поэтому то, что человек уже имеет, замалчивается, преуменьшается путём назойливой демонстрации приключений более зажиточных людей. Богачи становятся объектами всеобщего восхищения.

Раньше в качестве героев для всеобщего восхищения и образов для всеобщего подражания выставляли богачей, которые «сделали себя сами», чья жизнь была воплощением благотворных результатов упорного следования принципам трудовой этики и разума. (протестантской этики). Сегодня это уже не так. Объектом восхищения стало само богатство – богатство как индульгенция на самый изысканный и расточительный образ жизни. Важно то, что ты можешь сделать, а не то, что надо (должно) делать или что делалось (было сделано раньше). В образах богачей всеобщее восхищение вызывает их удивительная способность определять содержание собственной жизни, место жительства, спутников жизни и менять всё это, когда заблагорассудится и без малейших усилий. Единственно важным является широта возможностей, открываемых богатством.

Бедные не имеют отдельной культуры, отличной от культуры богачей – они вынуждены жить в том же мире, созданном для тех, у кого есть деньги. И их бедность усугубляется в периоды экономического подъёма ничуть не меньше, чем в момент застоя или спада. Действительно, спад предвещает обнищание и оскудение ресурсов, но с экономическим ростом начинается ещё более лихорадочная демонстрация потребительских чудес, только расширяющая пропасть между желаемым и действительным.

И туриста, и бродягу превратили в потребителя, но бродяга – это потребитель с изъяном. Его потребительский потенциал столь же ограничен, как и его средства. Бродяги нарушают нормы и подрывают устои. Они портят всё веселье одним своим присутствием. Они ничем не способствуют процветанию экономики, превращённой в индустрию туризма. Бродяги бесполезны в том единственном смысле, который слово «полезность» имеет в обществе потребителей или обществе туристов. А раз они бесполезны, то и нежелательны. Однако всё их преступление состоит в желании быть такими же, как туристы, не имея при этом средств, чтобы. Подобно туристам, удовлетворять все свои желания.

Туризм и бродяжничество – это две стороны одной медали. Повторим, бродяга – это «второе я» туриста. Из разделяет тонкая, не всегда уловимая грань. Её легко пересечь, даже не заметив. Это отвратительное сходство, из-за которого так трудно понять, когда портрет превращается в карикатуру, а образцовый и здоровый представитель вида – в мутанта и чудовище.

Среди туристов есть «образцовые экземпляры». Всегда готовые в путь и всегда уверенные, что движутся в правильном направлении. Среди бродяг есть «безнадёжные», те, кто выбросил белый флаг и оставил все надежды подняться до уровня туриста. Но между этими двумя крайностями находится значительное большинство членов общества потребителей (путешественников), не уверенных в своём сегодняшнем положении и ещё менее уверенных в том, что это положение сохранится завтра. На дороге жизни разбросано масса предметов, о которые можно споткнуться и упасть: работа часто носит временный характер, сбережения могут пропасть, акции обесцениться, профессиональные навыки устареть или стать невостребованными. Так что бродяга – это кошмар туриста, это сидящий в нём «чёрт», которого необходимо изгонять ежедневно и ежечасно. При виде бродяги туриста охватывает ужас – не из-за того, как выглядит бродяга, а из-за того, что это может произойти и с самим туристом. Мир без бродяг – это утопия общества туристов. Многие политические явления в обществе туристов – помешательство на «законности и порядке». Объявление бедности и нищеты преступлением, периодические репрессии против «паразитов» и т.д. – это попытки воплотить мечту туристов в реальность. Но, как ни парадоксально, жизнь туристов утратила бы половину своей привлекательности, если бы рядом не было бродяг – зримой иллюстрации того, как выглядит альтернатива этой жизни, единственная реальная альтернатива в обществе путешественников. Дело в том, что ради свобод туристического образа жизни приходится испытать немало трудностей, среди которых самые серьёзные, но не единственные – это невозможность замедлить бег, неопределённость любого выбора и риск, сопровождающий каждое решение. Туристу таким образом есть на что жаловаться и всегда есть искушение попытаться найти нетуристический путь к счастью, через оседлое упорядоченное существование. Получается, что всё тот же образ бродяги, заставляющий туриста содрогаться, делает его собственную жизнь сносной, превращает трудности в мелкие раздражители и позволяет отказаться от искушения прекратить туристический образ жизни. Так что парадоксальным образом жизнь туриста становится более сносной, даже приятной, чем более зримо маячит перед ним кошмарная альтернатива бродяжьего существования. В том же парадоксальном смысле туристы кровно заинтересованы в том, чтобы эта альтернатива выглядела как можно страшнее. (т.е. страшно не стать оседлым, а оставаясь туристом превратиться в бродягу, бомжа). Чем горше вкус бродяжьей судьбы, тем слаще путешествовать туристу. Чем незавиднее выглядит положение бродяги, тем приятнее ощущать себя туристом. Если бы бродяг не было, туристам пришлось бы их выдумать. В нашем обществе потребителей /путешественников многие являются такими туристами /бродягами.

Эти две разных модели жизненного опыта, порождаемого общими невзгодами, предполагают и наличие двух резко отличающихся взглядов на мир, на его недуги и способы излечить эти недуги.

С одной стороны, существует идеология, формулируемая теми, кто говорит от имени глобалистов. К их числу принадлежат интеллектуалы, журналистская интеллигенция – короче все, кто может позволить себе космополитическую идентичность.

С другой стороны, нельзя забывать и о действиях местных или насильственно локализованных.

Жаргон глобалистов-космополитов включает в себя такие понятия как «промежуточность», «разъединённость», «трансцендентность» и т.д. – понятия, выражающие опыт людей, которые освободились от всего местного, обрубили свои якоря. В этом языке привилегии, включая и связанное с ними специфическое чувство неуверенности, представлены в качестве общей «человеческой природы» или «будущего, ожидающего нас всех» (т.е. все люди в конце концов превратятся в глобалистов-космополитов, туристов. Глобальная, гибридно-культурная, элитарная сфера заполнена людьми, имеющими совершенно иной опыт существования в мире, связанном с международной политикой, наукой, СМИ и искусством.

Для глобалистов культурная гибридизация, возможно, явление созидательное, освобождающее от пут. Но культурное бесправие местных таковым не назовёшь. Речь здесь идёт о понятном, но досадном стремлении глобалистов-интеллектуалов смешивать эти два явления и тем самым представлять разновидности собственного «ложного сознания» в качестве доказательства интеллектуальной неполноценности местных-бродяг. Но для этих последних – оставшихся местными скорее по велению судьбы (роль которой глобалисты часто презрительно отрицают), чем по собственному выбору – распад общинных структур и насильственная индивидуализация судьбы несут в себе совсем иные беды и требуют совсем иной стратегии.

Логика, формирующаяся в кварталах, населенных людьми из низших классов, скорее всего. Будет носить иной характер, чем логика высокообразованных представителей «индустрии культуры», путешествующих по всему миру. Городское гетто с бедным этнически смешанным населением – это среда, не содействующая быстрому появлению абсолютно новой гибридной идентичности. В периоды глобальной стабильности проблемы выживания связаны с территорией и созданием безопасного жизненного пространства. Преобладает классовая идентичность, идентичность местного гетто.

В результате мы имеем два мира, два представления о мире, две стратегии жизни.

Гибридизация и поражение «сущности», провозглашаемые в постмодернистских апологиях «глобализирующегося» мира, ни в коей мере не передают этот мир. Постмодернизм – это одно из многих толкований постсоветской реальности – всего лишь выражает кастовый опыт глобалистов – шумной, решительно заявляющей о себе, влиятельной, но относительно узкой группы экстерриториалов. Он не учитывает и не выражает иных разновидностей опыта, который также является неотъемлемой частью постсоветского пейзажа.

Можно отметить ещё один парадокс. Эпоха «сжатия пространства/времени», беспрепятственной передачи информации и мгновенной связи – это ещё и эпоха практически полного разрыва контакта между образованными элитами и народом. У элиты нет таких слов, что отозвались бы в сознании народа эхом собственного жизненного опыта и жизненных перспектив.

Глобальный закон и местный порядок.

В одном из своих выступлений президент Федерального банка Германии в частности сказал, что главное сегодня – создать условия, внушающие уверенность инвесторам. Чтобы придать инвесторам уверенности, поощрить их к вложению капиталов необходим более жесткий контроль над общественными расходами, снижение уровня налогообложения, реформирование системы социальной защиты населения (читай сокращение расходов на неё) и устранение неэластичности рынка. Рынок труда отличается косностью. Ему надо придать большую гибкость, то есть надо сделать его более податливым и послушным, чтобы его было легко мять и лепить, уступчивым ко всему, что бы с ним ни делали. Другими словами, «гибкость» рабочей силы означает превращение её в экономическую переменную, которую инвесторы могут не учитывать, зная, что их собственные и только их собственные действия предопределяют её поведение. Но для воплощения этой концепции необходимо лишить объект этого воплощения как раз той самой активности и универсальности, которые она ему стремится придать. Поскольку если рабочая сила будет абсолютно свободна в своём выборе действий, она в такой же мере будет неуправляемой и непредсказуемой для пользующихся её услугами инвесторов.

Концепция «гибкости», как и большинство идей, выставляемых напоказ, не афиширует своего происхождения, связанного с общественными отношениями: того факта, что она требует перераспределения власти и предусматривает экспроприацию возможностей к сопротивлению у тех, чью «косность» необходимо преодолеть. За одним и тем же понятием скрывается диаметральная противоположность его смыслов по разные стороны этого водораздела (подобно тому, как качество винтовки имеет диаметрально противоположный смысл для людей, находящихся от неё со стороны приклада (стрелок) и со стороны ствола (мишень).

Для той стороны, что предъявляет спрос, гибкость означает свободу беспрепятственно срываться с места, завидев где-то более выгодные условия, предоставляя местным оставленным позади уборку мусора и отходов. Главное – возможность игнорировать любые соображения, кроме «экономической целесообразности» (своей собственной выгоды). Получается, что для соответствия стандартам гибкости – установленным для них теми, кто создаёт и отменяет правила, чтобы казаться «гибким» в глазах инвесторов – положение людей, «поставляющих» на рынок рабочую силу должно быть максимально косным и негибким – прямо противоположным «гибкости». Их возможность выбора, возможность согласиться или отказаться должна быть сведена к нулю, не говоря уже о навязывании собственных правил игры.

Асимметрия условий существования обеих сторон проявляется в разном уровне предсказуемости. Сторона, обладающая более широким спектром поведенческих возможностей, привносит элемент неуверенности в условия существования другой стороны, а другая сторона, чьи возможности выбора гораздо уже, а то и вообще отсутствуют, не способна ответить тем же. Глобальный характер свободы выбора инвесторов, противопоставляемый сугубо местному характеру ограничений свободы выбора трудящихся и обеспечивает эту асимметрию, которая в свою очередь превращается в основу господства первых над вторыми. Новая поляризация социального положения, возникшая в позднесовременную эпоху, определяется мобильностью или её отсутствием. «Вершина» новой пирамиды экстерриториальна, более низкие её ступени в разной степени подвергаются пространственным ограничениям, а основание на практике абсолютно привязано к месту.

Тюремное заключение – самая радикальная форма пространственного ограничения. Кроме того, оно, судя по всему, является предметом большой озабоченности и находится в центре внимания управленческих структур, сформированных политической элитой, стоящей на переднем крае нынешнего процесса «сжатия пространства/времени».

Пространственные ограничения, изоляция разной степени строгости и жестокости во все времена были главным методом, применявшимся по отношению к категориям населения, не поддающимся ассимиляции, контролю и вообще потенциально неблагонадёжным.

Отчуждение – главная функция пространственного обособления. Отчуждение приводит к ограничению, обесцвечиванию и сужению «образа других»: индивидуальные качества и обстоятельства, которые при каждодневном контакте становятся яркой и зримой составляющей опыта, редко выходят на первый план, если эти контакты сведены к минимуму или вообще запрещены. Тогда личное знакомство заменяется типизацией, а юридические категории, ограничивающие разнообразие, сводят на нет уникальность конкретных людей и случаев.

Если в повседневной жизни преобладает личное знакомство, то озабоченность получением компенсации за причинённый ущерб превалирует над стремлением к возмездию и наказанию виновного. Какой бы гнев ни вызывал у нас этот виновный, мы не станем применять к нему категории уголовного законодательства, потому что мы слишком хорошо его знаем. Для этой совокупности знаний юридические категории представляются слишком узкими. Сегодня, однако, мы живём среди людей, которых мы не знаем и большинство из которых вряд ли когда-нибудь узнаем. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в современном обществе прослеживается чёткая тенденция «считать преступным всё больше и больше действий, которые представляются нам нежелательными или просто сомнительными и карать тюремным заключением всё большее количество подобных преступлений. Тенденция к ограничению разнообразия толкований при помощи юридических категорий и вытекающая из этого пространственная сегрегация чаще всего превращается в необходимость в современных условиях, когда реальная плотность населения намного превосходит его «моральную плотность». Явно перерастая пределы способности человека к поддержанию близких контактов и масштаб системы межличностных отношений. «Другие» - которых насильственно поставили в условия «чуждости», охраняемой и поощряемой тщательным соблюдением пространственных границ, существуют в образе «незнакомцев», полностью лишённых индивидуальной, личной уникальности, а ведь только она способна предотвратить формирование стереотипов, перевешивая и смягчая ограничительное действие законодательства, в том числе уголовного.

Далёким идеалом здесь является полная изоляция, позволяющая превратить «другого» в простой пример карающей силы закона. К этому идеалу уже приближаются американские ультрасовременные тюрьмы, вроде тюрьмы «Неликан Бэй» в Калифорнии, штате, где «предпочтение отдаётся росту и активности» и где соответственно уже в ближайшее время ожидается иметь по 8 заключённых на каждую тысяч жителей (если перенести это соотношение на общее число жителей США, то на 380 млн. чел будет более 3 млн. заключённых, что и есть по факту). Согласно восторженному описанию в газете «Лос-Анжелес Таймс» тюрьма «Неликан Бэй» «полностью автоматизирована и задумана таким образом, чтобы заключённые практически не имели личного контакта с охранниками или другими заключёнными». Большую часть времени заключённые проводят в камерах без окон, построенных из прочных железобетонных блоков. Они не работают в тюремных мастерских, у них нет возможности заниматься физкультурой, они не общаются с другими заключёнными. Даже охранники заперты в застеклённых смотровых будках и общаются с заключёнными через систему репродукторов. Единственной задачей охранников остаётся следить за тем, чтобы заключённые были всё время заперты в камерах – чтобы они никого не видели и их никто не видел, чтобы они ни с кем не общались.

На первый взгляд «Неликан Бэй» представляется ультрасовременным высокотехнологичным вариантом «Паноптикума» эпохи просвещения, идеальным воплощением мечты о тотальном наблюдении и контроле. Однако это не так. Контроль «паноптиконного типа» выполнял важную функцию: подобные учреждения замышлялись в первую очередь как исправительные дома. Цель исправления заключалась в том, чтобы выработать у заключённых привычки, позволяющие им вернуться в нормальное общество, побороть те их недостатки, которые мешают возвращению к нормальной жизни. Это были времена трудовой этики – когда труд, усердный и постоянный, рассматривался одновременно как рецепт угодной богу, добродетельной жизни и основное правило общественного порядка. Учреждения для изоляции «паноптиконного типа» являлись в первую очередь фабриками по производству дисциплинированной рабочей силы. Зачастую они к тому же позволяли немедленно решить эту главную задачу – заключённых сразу же заставляли трудиться, в особенности выполнять работу, к которой «свободные труженики» менее всего стремились и вряд ли бы стали делать её по собственной воле. Что бы ни говорилось об их долгосрочных целях, большинство институтов «паноптиконного типа» были работными домами. В действительности предписания трудовой этики плохо сочетаются с принудительным режимом тюрьмы, какое бы название она ни носила. «Отюремливание» было в действительности прямой противоположностью реабилитации и главным препятствием на пути назад в нормальное общество.

В мышлении современных практиков исправительной (пенитенциарной) системы важнейшее изменение заключается как раз в отсутствии искренних или даже лицемерных заявлений о реабилитационных намерениях. Усилия, направленные на то, чтобы вернуть заключенных к труду, могут увенчаться или не увенчаться успехом, но они имеют смысл лишь тогда, когда работа их ждёт и причём ждёт с нетерпением. Напротив, в современном мире заключение, это скорее альтернатива занятости, способ избавиться или нейтрализовать значительную часть населения, никому не нужную в роли производителей, а работы, к которой их можно было бы «вернуть» просто нет.

Сегодня на повестке дня стоит вопрос об искоренении привычки к постоянному, ежедневному, равномерному и регулярному труду. Что ещё может означать лозунг о «гибкости рабочей силы»? Трудовые ресурсы способны приобрести подлинную «гибкость» лишь при условии, что сегодняшние и завтрашние работники утратят воспитанную у них привычку к работе изо дня в день, посменно, на одном и том же рабочем месте и в обществе одних и тех же сослуживцев, если у них не возникает привычка к конкретному месту работы и уж конечно, только при условии, если они не захотят и им не позволят выработать профессиональное отношение к работе и они откажутся от «фантазирования» о правах и обязанностях по отношению к своей работе. Другими словами, необходимо создать новые условия, благоприятствующие формированию привычек и взглядов, диаметрально противоположных тем, что предписывала трудовая этика и обеспечивали общественные институты «паноптиконного типа». Трудящиеся должны «разучиться» - забыть выработанную у них преданность труду и приобретённую эмоциональную привязанность к месту работы, личную заинтересованность в процветании. Весь смысл «Паноптикона», главная цель постоянного наблюдения состояла в том. чтобы заключённый совершал определённые движения, следовал определённому порядку. Но то, чем занимаются заключённые в тюрьме «Неликан Бэй» в своих одиночных камерах никого не волнует. Главное, что они просто находятся в камерах. Тюрьма «Нелькан Бэй» замышлялась как фабрика изоляции, фабрика по «производству» людей, привыкших к состоянию изоляции. Клеймом отверженности в эпоху пространственно-временного сжатия является неподвижность. Именно технология обездвиживания в тюрьме «Неликан Бэй» доводится до совершенства. Если концлагеря служили лабораториями тоталитарного общества, где изучалось, до какой степени можно подчинять и закрепощать людей, а работные дома «паноптиконного типа» служили работаториями индустриального общества. где проводились эксперименты, до какой степени можно довести рутинность действий человека, то тюрьма «Неликан Бэй» - это лаборатория «глобализированного» или планетарного общества, где испытываются технологии и пределы цивилизованного пространственного ограничения «отбракованных элементов», «отходов процесса глобализации».

Число заключённых или ожидающих приговора к тюремному заключению быстро растёт во всех странах. Почти повсеместно строятся всё новые тюрьмы. Государственные расходы на «силы правопорядка», прежде всего на полицию и тюремную систему, увеличиваются по всему миру. А главное, в процентном отношении ко всему населению число людей, вступивших в прямой конфликт с законом и подлежащих тюремному заключению растёт такими темпами, что многие правительства, при широкой поддержке общественного мнения, действуют исходя из тезиса о «возрастающей необходимости дисциплинарных мер, в отношении значительных по численности общественных групп». Другими словами, широкое применение тюремного заключения в качестве меры наказания говорит о том, что новые многочисленные слои населения признаны угрозой для общества, и насильственное исключение этих людей из сферы социальных отношений путём заключения в тюрьму рассматривается как эффективный метод нейтрализации угрозы или успокоения общественности, встревоженной этой угрозой.

Напрашивается вывод, что причины подобного числа заключённых имеют глобальный, а не локальный (территориальный или культурный) характер. Вероятнее всего, эти причины непосредственным образом связаны с широким спектром преобразований, объединённых под общим названием «глобализации».

Если основной причиной психических заболеваний и душевных мук в «классическую» эпоху современной цивилизации был отказ от существенной части личной свободы в обмен на коллективные гарантии безопасности (о чём писал З.Фрейд), то сегодня, на позднем этапе развития общества, распространённое ощущение страха и беспокойства порождается противоположной тенденцией: готовностью в немалой степени отказаться от безопасности в обмен на ликвидацию одного за другим ограничений, сковывающих свободу выбора. Именно эти ощущения находят выход в озабоченности законностью и порядком.

В немецком языке, в отличие от английского существует слово, обозначающее единство трёх понятий: безопасность, защищённость, определённость. Их отсутствие рождает у людей беспокойство. Поскольку не различаются эти три причины беспокойства. То маскируется процесс их взаимного превращения одно в другое, приводящее к нарастанию беспокойства. Сокращение возможностей для выбора, который был бы безопасным и не связанным с риском – начало этой цепочки. Растущая неясность правил игры, придающая неопределённость большинству действий и ходов – её второй элемент. Наконец, третье звено – неопределённость получаемых результатов. Всё вместе это оборачивается ощущением угрозы безопасности. Сначала безопасности физической, угрозы собственному телу, затем безопасности материальной – для имущества. В мире, где безопасности и определённости становится всё меньше. возникает сильное искушение укрыться в тихой гавани, поэтому защита территории – «безопасный дом» - превращается в универсальный ключ для всех дверей, которые, как нам представляется необходимо запереть, чтобы отвести тройную угрозу от нашего духовного и материального комфорта.

Первые две причины обеспокоенности просто неустранимы. Правительства не могут всерьёз обещать ничего, кроме усиления «гибкости рынка труда» - то есть в конечном итоге, роста незащищённости, причём незащищённости ещё более болезненной и калечащей. Ответственные правительства не могут обещать и определённости: уже предрешённым считается тот факт, что им придётся поступиться свободой действий, отдав её на откуп «рыночным силам» с их пресловутой сумасбродностью и непредсказуемостью – приобретая экстерриториальность, эти силы теперь находятся далеко за пределами досягаемости безнадёжно «местных» правительств. Однако возможность делать что-то или изображать кипучую деятельность в сфере борьбы с преступностью, угрожающей личной безопасности людей вполне реальна. Борьба с преступностью, как и сама преступность – это отличное, интересное, необычайно зрелищное представление. Если судить о состоянии общества по его драматизированным изображениям в СМИ, тогда только количество преступников по отношению к «нормальным людям» покажется куда выше, чем процент населения. реально находящийся в тюрьме, а весь мир окажется разделённым на преступников и стражей порядка, но и сама человеческая жизнь сведётся к узкой грани между угрозой физического насилия и отпором возможным посягательствам.

В мире глобальных финансов правительствам суверенных государств фактически отводится роль гипертрофированных полицейских участков. Количество и хорошая подготовка полицейских патрулей, очищающих улицы от нищих, попрошаек и воришек, а также прочность тюремных стен занимают важное место среди факторов, «внушающих уверенность инвесторам», а значит и в вопросах о вложении капиталов в данную страну или, наоборот, переводе их в другое место. Умелое выполнение работы полицейского – это лучшее, а возможно единственное, что правительство государства может сделать, чтобы убедить «кочующий» капитал вложить средства в благосостояние граждан. В результате забота о «порядке в государстве» некогда сложная и комплексная задача, отражавшая многообразные амбиции государства, широту и многоаспектность его суверенитета, сужается до одного-единственного направления – борьбы с преступностью. При этом почётное, даже ведущее место в рамках этой задачи отводится тюремному заключению. Можно предположить, что выбор тюрьмы в качестве самого убедительного доказательства того, что государство не сидит сложа руки, способствуют какие-то факторы.

Дело в том, что сегодняшняя жизнь строится вокруг иерархии глобального и местного, где глобальная свобода передвижения – это знак повышения социального статуса, взлёта и успеха, а неподвижность источает запах поражения, неудавшейся жизни, заброшенности. Понятия «глобальный» и «местный» всё больше приобретают характер противоположных ценностей. Говоря о том, чего они хотят добиться в жизни, люди чаще всего упоминают о мобильности, о свободном выборе места жительства, путешествиях, возможности повидать мир. Их страхи связаны с понятиями ограниченности передвижения, отсутствия перемен, недоступности мест, куда другие попадают без малейших усилий, удовлетворяя свой интерес и получая удовольствие. «Хорошо жить» - значит находиться в движении, а точнее, ощущать приятную уверенность, что вы можете с лёгкостью покинуть любое место, где вам не хочется больше оставаться. Свобода теперь означает прежде всего свободу выбора, а выбор явно приобрёл пространственное измерение. В эпоху сжатия пространства/времени вдали маячит столько потрясающих неизведанных ощущений, что понятие «дом», не потеряв своей привлекательности, вызывает особое наслаждение в форме горько-сладкого на вкус ощущения тоски по дому (пасхальной тоски по египетскому плену). В своём зримом воплощении из камня и извести «дом» вызывает неприятие и бунт. Если дом заперт снаружи, если возможность «выйти на улицу» существует лишь в отдалённой перспективе или отсутствует вообще, он превращается в тюрьму. Вынужденная неподвижность, когда ты привязан с одному месту и не имеешь права отправиться куда-то ещё, рассматривается как самая ужасная, жестокая и отвратительная из всех возможных ситуаций. Больше всего здесь оскорбляет именно запрет на передвижение, а не реальное мучительное желание отправиться п путь. Запрет на передвижение (черта оседлости) – самый яркий символ бессилия, неполноценности и боли.

Однако тюрьма означает не только ограничение в движении, но и изгнание. В атмосфере незащищённости самым главным становится страх за собственную безопасность. Он же в свою очередь обостряется в неоднозначном и непредсказуемом образе незнакомца. Незнакомцы на улицах, рыскающие возле дома. Сигнализация против взлома, камеры наблюдений и патрули в жилых кварталах, охрана в подъездах многоквартирных домов – всё это служит одной цели: держать незнакомцев на расстоянии. Люди, воспитанные в раках культуры сигнализации от взлома и приспособлений против грабителей, естественно склонны относиться с энтузиазмом к идее тюремного заключения и ужесточения приговоров. Всё это отлично сочетается друг с другом – в хаос, царящий вокруг, привносится логика.



Бесспорен факт, что система наказаний (пенитенциарная) бьёт по «низам», а не по «верхам». Почему это должно быть именно так, давно объяснили социологи, исследующие юридическую базу и практику уголовного преследования.

  1. Однобокий подход законодателей, озабоченных сохранением некоей конкретной модели порядка. Действия людей, которым в рамках этого порядка просто нет места, неудачников и угнетённых – скорее всего попадут в статьи уголовного кодекса. Напротив, разграбление ресурсов целых стран называется «развитием свободной торговли», лишение целых общественных групп средств к существованию – «рационализацией экономики». Они не фигурируют в списке преступных и наказуемых деяний. Более того, как убеждаются на собственном опыте сотрудники любого полицейского подразделения. Занимающиеся «серьёзными преступлениями», незаконные действия «верхов» чрезвычайно трудно отделить от хитросплетения повседневных «обычных» сделок, совершаемых фирмами. Когда речь идёт о деятельности, открыто преследующей цель личного обогащения за счёт других, граница между дозволенным и недозволенным по определению является размытой и спорной – несравнимой с предельной однозначностью таких преступлений как взлом сейфа или хулиганские действия. Поэтому тюрьмы заполнены прежде всего выходцами из низших слоёв, совершившими кражу или другое очевидное, практически не требующее дополнительного разбирательства преступление.

  2. Помимо того, что они плохо поддаются точному определению, преступления «верхушки» невероятно трудно выявить. Они совершаются внутри немногочисленной группы людей, объединённых круговой порукой, лояльностью по отношению к своей организации и корпоративным духом, людьми, которые, как правило, принимают эффективные меры, чтобы вычислить, принудить к молчанию или даже ликвидировать потенциальных «стукачей». Эти преступления связаны с финансовыми и юридическими тонкостями, практически недоступными непосвящённому и не имеющему соответствующей подготовки. К тому же они «бестелесны», лишены физического содержания. Они существуют в неземном, воображаемом пространстве чистой абстракции, они в буквальном смысле невидимы. Необходимо обладать столь же богатым воображением, как и сам преступник, чтобы отыскать содержание за этой неуловимой формой. Руководствуясь интуицией и здравым смыслом, общественность может сколько угодно подозревать, что при сколачивании крупных состояний дело не обошлось без воровства 9трудом праведным не наживёшь палат каменных), но «указать пальцем» на виновного – задача по-прежнему почти невыполнимая. Бдительность общества в отношении преступлений «верхушки» проявляется в лучшем случае в виде бессистемных «вспышек», а в худшем – не проявляется вообще. Лишь по-настоящему эффектное мошенничество, затрагивающее «конкретных людей», где жертв – пенсионеров, инвалидов, мелких вкладчиков – можно назвать поимённо, способно возбудить общественное внимание и удерживать его хотя бы несколько дней. Но даже и при этом требуется мобилизация таланта и воображения большого числа профессиональных журналистов. Сами же судебные процессы над высокопоставленными мошенниками как правило превосходят интеллектуальные возможности обычного читателя газет и к тому же они лишены того драматизма и зрелищности, которые превращают суд над обычными ворами, убийцами в целый увлекательный спектакль. Преступления «верхушки» с большим трудом можно связать в своём воображении с угрозой своей повседневной безопасности. Действительно, какую угрозу лично для моей жизни и имущества представляет олигарх, похитивший несколько миллиардов. Крайне трудно понять, каким образом наказание виновных в подобных преступлениях может повлиять на угрозы, подстерегающие в «бандитских районах» и на «опасных улицах». Гораздо важнее в представлении обывателей борьба с угонщиками машин, бандитами и насильниками.

  3. Новая глобальная элита изначально имеет огромное преимущество, сталкиваясь со стражами порядка. порядок носит местный характер. А элита и законы свободного рынка, которым она подчиняется, действуют повсеместно. Если защитники местного порядка становятся чересчур назойливыми, всегда существует возможность на основе «глобальных» законов просто изменить местные законы, местные правила игры. При этом всегда остаётся возможность просто покинуть место, где становится слишком «жарко», мобильность глобальной элиты означает прежде всего её способность уходить от ответственности.

Сочетание этих трёх факторов приводит к общему результату: отождествлению преступности с местными деклассированными элементами, объявление бедности и бедных основным источником преступности. Городские гетто и «неблагополучные районы» рассматриваются как рассадники преступности. Источники преступности рассматриваются исключительно как местные.

Об авторе

Зигмунд Бауман родился в 1925 г. в Познани (Польша). Во время Второй мировой войны участвовал в боевых действиях против фашистской Германии в составе Войска Польского, сформированного в СССР. После окончания войны З.Бауман вернулся в Польшу, где преподавал социологию в Варшавском университете. Поначалу убеждённый сторонник строительства социализма в Польше, З.Бауман постепенно переходит на диссидентские позиции, всё более сомневаясь в справедливости идеологических основ коммунистической теории. В 1968 г. З.Бауман эмигрировал из Польши. До 1972 г. он преподавал в Тель-Авивском университете (Израиль), затем связал свою судьбу с университетом Лидса в Великобритании, где занимает пост почётного профессора. З.Бауман, согласно единодушному мнению большинства западных исследователей – один из самых оригинальных британских социологов. Им написано свыше 20 книг. Многие из них переведены с английского языка и изданы в 36 странах мира. Статьи З.Баумана по наиболее злободневным вопросам общественного развития регулярно публикуются в наиболее авторитетных изданиях Европы и США.

Основные темы исследований З.Баумана: негативные последствия крайней рационализации и бюрократизации общества в современную эпоху; исследование процессов глобализации с точки зрения социальной и моральной ответственности как человека, так и общества; критический анализ негативных аспектов общества потребления; изучение изменяющегося социального статуса представителей интеллектуальных профессий, особенно с точки зрения их взаимоотношений с властными структурами.

Проблемы глобализации З.Бауман затрагивает во многих своих работах. Глобализация, по его мнению, не столько формирует единый мир, сколько способствует усилению его фрагментарности и в конечном итоге представляет собой продукт «индивидуализированного» (либерального или даже ультралиберального) общества. Данная книга целиком посвящена исследованию «феномена глобализации». По замыслу автора она носит дискуссионный характер. Свою задачу человека и учёного З.Бауман видит в том, чтобы привлечь к этим вопросам возможно более широкую читательскую аудиторию и задуматься о судьбах цивилизации, которая всё больше и больше испытывает влияние процессов глобализации.

Работы З.Баумана опубликованные на русском языке.


  1. Социологическая теория постсовременности // Социологические очерки. М., 1991 Вып. 1 с. 28-48.

  2. Философские связи и влечения постмодернистской социологии //Вопросы социологии. М., 1992 Т1 с. 5-22.

  3. Философия и постмодернистская социология // Вопросы философии. 1993 №3 с. 46-61.

  4. От паломника к туристу//Социологический журнал 1995 № 4.

  5. Мыслить социологически М. 1996 254 с.

  6. Индивидуализированное общество. М. Логос 2002 390 с.

  7. Национальное государство – что дальше? // Отечественные записки 2002 №6.



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2


База данных защищена авторским правом ©nethash.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал