Перспективе



Pdf просмотр
страница1/6
Дата16.02.2017
Размер1.07 Mb.
Просмотров497
Скачиваний0
  1   2   3   4   5   6

Г.А. Ястребов
ДИНАМИКА СОЦИАЛЬНОЙ
МОБИЛЬНОСТИ В РОССИИ
В ДЛИТЕЛЬНОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ
ПЕРСПЕКТИВЕ
Препринт Серия Научные доклады Лаборатории сравнительного анализа развития постсоциалистических обществ
Москва
2015
Редактор серии Научные доклады
Лаборатории сравнительного анализа развития постсоциалистических обществ»
О.И. Шкаратан
Ястребов, Г.
А. Динамика социальной мобильности в России в длительной исторической перспективе Электронный ресурс : препринт WP17/2015/01 / ГА. Ястребов Нац. исслед. унт Высшая школа экономики. – Электрон. текст. дан. (1 Мб). – М. : Изд. дом Высшей школы экономики, 2015. – Серия WP17 Научные доклады Лаборатории сравнительного анализа развития постсоциалистических обществ. – 65 с.
Работа посвящена анализу процессов социальной мобильности в российском обществе. С этой целью рассмотрены ключевые отечественные и зарубежные работы поданному направлению, а также проведено обсуждение основных теоретических и методологических аспектов исследования. Ядро работы составляют результаты эмпирического анализа, выполненного на материалах повторных представительных опросов 1994, 2002, 2006 и 2013 гг., проводившихся по схожей программе с целью получения репрезентативных данных о характере социальной стратификации и социального воспроизводства в постсоветской России. Полученные в исследовании результаты позволяют пересмотреть некоторые оценки социальной мобильности в российском обществе, полученные другими исследователями. Притом, что в целом подтверждена известная тенденция к снижению интенсивности социальных перемещений для постсоветских поколений, также установлено, что эта тенденция не была постоянной. Для поздних постсоветских поколений, окончивших образование уже в е годы, социальные траектории оказались в меньшей степени обусловленными социальным происхождением. Ключевые слова социальная мобильность, социальное неравенство, социальное воспроизводство, социальные трансформации, российское общество, советское общество, постсоветское общество
Исследование выполнено в рамках Программы фундаментальных исследований Национального исследовательского университета Высшая школа экономики (проект Анализ трансформаций в системе социального неравенства и процессов социальной мобильности в постсоветской России за период 1994–
2013 гг.», 2014 г.).
Автор выражает глубокую благодарность сотрудникам Лаборатории сравнительного анализа развития постсоциалистических обществе заведующему и вдохновителю О.И. Шкаратану, а также стажерам- исследователям Е.И. Гасюковой, ИО. Курочкиной и С.А. Коротаеву – за обсуждение идей и результатов данного исследования, а также колоссальную работу, связанную с объединением базы представительных опросов и 2013 гг., в процессе которой была произведена гармонизация ключевых переменных, осуществлён дополнительный ремонт выборки и выработаны алгоритмы для подготовки данных к дальнейшему анализу. Кроме того, методология и результаты исследования обсуждались входе нескольких сессий исследовательского семинара под руководством профессора Фабрицио Бернарди в Европейском университетском институте (Флоренция) осенью 2014 г. Автор также благодарен участникам семинара за высказанные входе обсуждений замечания.
© Ястребов ГА Оформление. Издательский дом
Высшей школы экономики, 2015
Препринты Национального исследовательского университета
«Высшая школа экономики размещаются по адресу http://www.hse.ru/org/hse/wp

3
Введение: общий контекст исследования
Интенсивность и направленность процессов социальной мобильности рассматриваются социологами [Breen б Breen, Jonsson 2005] как одни из ключевых индикаторов, позволяющих оценить степень открытости современных общества точнее преодолимости тех ограничений, которые связаны сне зависящими от воли людей социальными (в широком смысле) обстоятельствами и которые в тоже время препятствуют реализации их амбиций, талантов и творческого потенциала. Представление о том, как в действительности развиваются эти процессы, даѐт возможность оценить успехи общества в решении проблемы равенства шансов, являющейся, по признаю многих учѐных, краеугольной сточки зрения достижения оптимального баланса между экономической эффективностью и социальной справедливостью. В тоже время последние сравнительные исследования показывают, что современный мир по-прежнему далек отрешения этой проблемы. За последние 20 лет было реализовано, по крайней мере, три крупных исследовательских проекта [Erikson, Goldthorpe 1992; Shavit,
Blossfeld (eds.) 1993; Breen (ed.) 2004], в которых опровергается тезис о растущей социальной мобильности и приводятся убедительные доказательства тому, что наследование классовых преимуществ является неизбежной характеристикой даже самых продвинутых обществ. Представители различных идейных направлений рассматривают разные механизмы этого воспроизводства, однако сам факт признается всеми – данная закономерность связана с внутренней логикой современного капитализма и является его неотъемлемой чертой. Тем не менее те же исследования показывают, что отдельным странам (конкретно – скандинавским) всѐ же удалось достичь определенных успехов в решении этой проблемы, прежде всего благодаря активной социальной политике и вмешательству государства [Breen (ed.) 2004]. Тем самым социальная мобильность может рассматриваться ещѐ и как некоторое отражение эффективности институциональных мер, предпринимаемых государством для активизации творческого потенциала различных групп населения. В связи с вышесказанным актуальность проблемы изучения социальной мобильности в постсоветской России представляется очевидной. Возможность сравнить динамику социальных перемещений за отдельные периоды еѐ советской и постсоветской истории даѐт нам возможность по-новому взглянуть на характер ключевых институциональных преобразований и оценить их последствия для структуры социального неравенства и процессов социальной стратификации.

4 Злободневность данной темы подчѐркивает и тот факт, что социальное неравенство и общая слабость современных государств в решении проблемы равенства шансов по- прежнему являются ключевыми вопросами, волнующими социологов во всем мире. О том, что эти проблемы не только не теряют, но приобретают все большую актуальность, можно судить по повестке одного из ключевых социологических мероприятий, состоявшегося в июле г. – недавнего конгресса Международной социологической ассоциации «Facing an
Unequal World: Challenges for Global Sociology». В числе тем, заявленных для обсуждения на этом мероприятии, были представлены сюжеты, связанные с увеличивающимся социальным расслоением (в том числе в наиболее развитых странах мира, практически повсеместно наблюдающимся сжатием ресурсной базы среднего класса, снижением мобильности и перспектив трудоустройства для молодежи, неравенством в доступе к качественному образованию и т.д. (см, например, [Ильин 2014]). В данной статье мы ставим перед собой целью рассмотреть процессы социальной мобильности в российском обществе, а также представить количественные оценки этой мобильности, задействуя собранный нами эмпирический материал и полагаясь на современные средства его анализа. Принципиальной новизной этого анализа для российского контекста является то, что мы 1) рассматриваем указанные процессы в достаточно широкой исторической перспективе (эту возможность даѐт нам широкая представленность различных поколений в информационной базе наших опросов) и 2) даѐм оценки социальной мобильности, связанные не только со структурными изменениями, но и со сменой институционального контекста, влияющего на относительные шансы достижения различных социальных позиций в зависимости от исходных точек индивидуальных социальных маршрутов.
Социальная мобильность в постсоветской России
известные факты и общая постановка исследования
Несмотря на то что многие исследователи ещѐ в советское время занимались социальными перемещениями [Руткевич, Филиппов 1982; Рукавишников 1977; Черноволенко, Пани-
отто 1984] ив постсоветское время изучали социальное неравенство [Голенкова 2008; Шка-
ратан и др. 2009; Тихонова 2014], проблемы социальной мобильности в актуальной отечественной литературе поданной проблематике являются одними из наименее изученных. Сразу оговоримся мы не рассматриваем здесь специально целый класс исследований, посвящѐн- ных исследованию факторов социальной мобильности на микроуровне – к таковым можно отнести работы, в которых анализируются конкретные механизмы, влияющие, например, на доступность качественного образования для детей, вероятность карьерного продвижения или смены места жительства и прочих аспектов формирования индивидуальных жизненных тра-

5 екторий [Константиновский и др. 2011; Константиновский 2009; Рощина 2005, 2006, 2012]. Нас же интересует проблема моделирования и осмысления социальных процессов на макроуровне. Одной из немногих отечественных работ, прямо посвященных обозначенной теме является монография Ф.М. Черныша [2005], в которой проведѐн детальнейший анализ трансформации системы социальных институтов, обеспечивающих мобильность, в ситуации перехода российского общества от советского к постсоциалистическому рыночному. На основе анализа различных кейсов и данных разрозненных социологических опросов, автор приходит к выводу о том, что процесс модернизации российского общества не сопровождался увеличением потоков социальной мобильности – наоборот, в послереформенной России имело место постепенное закрытие основных социальных групп и общее снижение интенсивности перемещений. В тоже время нельзя не признать ограниченность информационной базы этих исследований, поскольку используемые в них представительные данные оканчиваются
1998 г. В своих более ранних работах мы также занимались анализом процессов внутрипоко- ленной и межпоколенной социально-профессиональной мобильности. На основе собранных данных нами были сконструированы простейшие таблицы внутрипоколенной и межпоко- ленной социально-профессиональной мобильности [Ястребов 2009, 2010, 2011; Шкаратан,
Ястребов 2010, 2011]. Для фиксации социально-профессионального статуса использовалась специально разработанная шкала, концептуально связывающая социальный статус с характером и содержанием труда породу основной деятельности. Входе анализа этих таблиц нами также был сформулирован вывод о снижении интенсивности социальных перемещений, сужении возможностей для социально-профессионального роста россиян и становящемся все более характерным наследовании статуса родительской семьи. Однако ограничения использованного нами метода, к сожалению, не позволили установить в какой степени эти тенденции были обусловлены институциональными, а неструктурными факторами (те. банальным изменением соотношения социально-профессиональной структуры между поколением родителей и поколением детей. Высокую хаотичность профессиональных перемещений в е годы, связанную с вынужденной смены работы и масштабным переструктурированием экономики, отмечает в своей работе П.К. Сабирьянова [Sabirianova 2002]. Она также обращает внимание на возросшее количество нисходящих перемещений, связанных с резким сокращением высокостатус- ных профессий вследствие их слабой востребованности в трансформирующейся экономике. Однако ее анализ, как и наш собственный, основан на информации об абсолютной мобильности, не позволяющей нейтрализовать эффект масштабных структурных изменений. К тому

6 же как и большинство знакомых нам исследований оно ограничено временной рамкой 1998- го года. Единственная известная нам работа по постсоветской России, в которой вышеуказанная проблема решается с помощью использования продвинутых методов анализа, представлена исследованием американских социологов Т. Гербера и М. Хоута [Gerber, Hout 2004]. Используя данные, собранные за период с 1988 погони предприняли попытку сравнить характер межпоколенной социальной мобильности в позднесоветский и постсоветский период, при этом приняв во внимание весьма вероятные различия в структуре доступных социальных позиций. Благодаря этому им удалось доказать, что глубинные институциональные изменения, которые претерпело российское общество в процессе перехода от социализма крыночным отношениям, в действительности оказали решающее воздействие на характер социальных перемещений. В частности, Герберу и Хоуту удалось показать, что в период позднего социализма мобильность носила высокоинтенсивный характер (причѐм даже если принять во внимание тот факт, что социальная структура того времени предоставляла больше возможностей для восходящих социальных перемещений. Однако после значительных пертурбаций началах и состоявшегося транзита крыночной экономике, социальная мобильность в России приобрела черты, присущие этому процессу в западных странах, а именно – классовый характер, при котором социальное происхождение (статус родительской семьи) в значительной степени определяет перспективы социального продвижения. В тоже время полученные Гербером и Хоутом результаты характеризуют ситуацию лишь дог, к тому же исследователи не рассматривают такие частные аспекты общего процесса мобильности, как образовательная и территориальная мобильность. Наконец, нельзя пройти мимо двух последних отечественных работ, обращающихся к проблеме социальной мобильности. Обе работы выполнены по материалам Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения НИУ ВШЭ, однако рассматривают мобильность с двух разных ракурсов. В работе Я. Рощиной [Roshchina 2012] анализируется межпоколенная мобильность по образованию, тогда как в работе М. Козыревой [2012]
– межпоколенная социально-профессиональная мобильность. Используя технику анализа данных с помощью мультиномиальной логистической регрессии, Я. Рощина рассмотрела мобильность в разрезе трех крупных когорт – 1946–1960,
1961–1975 и 1976–1990 гг. рождения. В своей работе она заключает, что шансы на получение более высокого уровня образования, несмотря на общее расширение образовательных возможностей и позитивные сдвиги в образовательной структуре населения, для постсоветских поколений (самых младших когорт) стали более строго привязаны к образовательному статусу родителей, чем для советских (самых старших) [Roshchina 2012: с. 1414]. Впрочем дан-

7 ное заключение является несколько неожиданным в свете того, что фактические результаты Там же с. 1423] свидетельствуют, скорее, о образной динамике в общем режиме мобильности более высокой обусловленности шансов на престижное образование от образования родителей (причѐм как по матери, таки по отцу) для когорт 1961–1975 г. рождения, и, наоборот, более низкой – для крайних когорт 1946–1960 и 1976–1990 гг. рождения (это обстоятельство в представленной работе никак не комментируется. К тому же выбранная методика сравнения (с оценкой моделей натр х самостоятельных выборках, разбитых по когортам) не только не позволяет провести тест на статистическую значимость различий между выявленными коэффициентами, но также не является удачной по соображениям, которые чуть более подробно обсуждаются ниже, в методологическом разделе данной работы. В работе М. Козыревой рассматривается социально-профессиональный аспект мобильности. Данная работа замечательна своей глубокой профессиональной оценкой, которую автор даѐт общим изменениям в социально-профессиональной структуре современного российского общества и тенденциям межпоколенной мобильности в указанном разрезе. В частности, отмечен такой специфический для постсоветской России феномен, как регрессивно- прогрессивный характер развития еѐ социально-профессиональной структуры с одной стороны, соответствующее постиндустриальному укладу увеличение доли людей, занятых в сфере управления и интеллектуально ѐмкими видами деятельности, требующими высокой квалификации, ас другой – деиндустриализация, в результате которой сокращается потребность в производительной рабочей силе (квалифицированных рабочих) и, наоборот, растѐт прослойка работников, занятых рутинным, малоквалифицированным нефизическим трудом в сфере торговли и обслуживания. Указанные структурные изменения, по мнению М. Козыре- вой, являются ключевыми для осмысления социально-профессиональных траекторий нынешних поколений россиян по отношению к своим родителям. Однако, используемый ей метод анализа (с помощью простых распределений, к сожалению, не позволяет всерьѐз рассмотреть динамику относительной мобильности ив частности, ответить на вопрос о том, как обусловленность шансов на рынке труда преимуществами социального происхождения изменялась стечением времени. Закругляя этот беглый обзор, хотелось бы отметить, что спектр исследований социальной мобильности в постсоветской России в целом представлен весьма солидным перечнем данных и методологических подходов. Разумеется, мы не могли охватить в нѐм все существующие работы [Константиновский и др. 2011; Реутова 2004; Гимпельсон и др. 2009;
Бурлуцкая 2000, и др, однако отметили те из них, которые, с нашей точки зрения, рассматривают указанные процессы одновременно в сравнительной исторической и широкой макро- социальной перспективе. Ипритом, что все рассмотренные работы выполнены на достаточ-

8 но высоком профессиональном уровне, каждая из них так или иначе оставляет возможность для осуществления более глубокого анализа либо за счѐт расширения его временного горизонта (и следовательно привлечения новых данных, либо за счѐт применения более совершенных методологических подходов. Именно эти амбиции мы и попытаемся реализовать в данной работе. Что же касается конкретных гипотез, подлежащих проверке в данном исследовании, то мы ожидаем увидеть следующее 1) высокоинтенсивный, почти хаотичный характер социальной мобильности впервой половине х годов (так как люди зачастую вынужденно меняли род занятий и сопряженный с ним социальный и экономический статус вследствие масштабных институциональных преобразований и кардинального переформатирования социальной структуры 2) снижение интенсивности и повышение предсказуемости социальный перемещений к концу х – началу х годов в связи с относительной стабилизацией социальной системы и, конкретно, формированием классов аналогично тому, как это происходило в большинстве индустриальных стран (так называемые гипотезы о конвергентности, максимально поддерживаемом неравенстве и т.п. [Featherman et al. 1975; Erik-
son, Goldthorpe 1993]). Однако наибольший научный интерес, в том числе сточки зрения оценки качества институциональных преобразований, представляет то, как в действительности развивалась российская ситуация в е годы. С учетом резко увеличившегося неравенства на фоне крайне скромных достижений в плане развития конкурентного рынка труда, повышения доступности качественного образования, расширения возможностей для территориальной мобильности и тому подобных мер мы не ожидаем сколько-нибудь существенных изменений в режиме относительной социальной мобильности в этот период.
Методологические аспекты исследования
С точки зрения методологии описание и анализ процессов социальной мобильности по-прежнему является одной из наиболее сложных задач в современной социологии. Первой ключевой проблемой на пути к решению данной задачи является выбор концептуального определения, которое адекватно отражало бы суть изучаемого процесса. Грубо говоря, для того, чтобы дать какую-либо оценку процессам социальной мобильности, сперва необходимо определиться стем, между чем и чем осуществляется эта мобильность Как определить сами состояния (или позиции, между которыми осуществляются переходы В существующей литературе поданному вопросу по-прежнему существуют большие разногласия (например,
[Wright 2005; Grusky, Weeden 2001, 2006; Goldthorpe 2002, 2009; Ястребов, Шкаратан 2012, и др. Мы намеренно обходим стороной экономоцентристские подходы [Corak 2005; Gott-

9
schalk 2001], трактующие мобильность сугубо в терминах материального положения (уровень текущих доходов или накопленного богатства, акцентируя внимание на более объѐм- ном социальном измерении рассматриваемых процессов. Однако мы также вынуждены признать, что даже среди социологов на этот счѐт по-прежнему не существует консенсусного определения. Для одних социальная мобильность предполагает перемещение в упорядоченной иерархии социально-экономических статусов (являющейся синтетической шкалой, объединяющей в себе престиж профессии или вида занятости, уровень образования и материальное положение) [Ganzeboom et al. 1992]. Для других – это перемещение между социальными классами, образующимися на пересечении таких измерений как статус занятости (отношение к средствам производства, вид занятий и вытекающего из них положения на рынке труда [Wright 1996; Goldthorpe, McKnight 2006]. Для третьих – это мобильность в системе других возможных измерений социального положения, таких как, например, субъективное благополучие, место в иерархии власти, уровень образования и т.п. Данная дискуссия (особенно в отношении трактовки социальных классов, безусловно, носит фундаментальный теоретический характер. Еѐ диалектическое развитие способствует уточнению наших теоретических представлений о природе и формах социальной структуры современных обществ, их социальной стратификации. Однако в практике эмпирических исследований (те. когда дело доходит до работы с реальными данными – например, данными социологических опросов, в процессе операционализации даже самые сложные теоретические понятия неизбежно редуцируются до набора простых эмпирических индикаторов, более или менее приближающих исследователя к сущности изучаемых явлений. В результате этой проверки реальностью даже самые фундаментальные разногласия по поводу ключевых определений могут попросту абсорбироваться примитивностью данных, оставляя простор для конкурирующих интерпретаций и даже спекуляций относительно наблюдаемых закономерностей. В данной работе мы сознательно абстрагируемся от этой философской дискуссии (притом, что сами являемся еѐ активными участниками и придерживаемся самостоятельной позиции поданному поводу (см. [Шкаратан, Ястребов 2008]), поскольку наша основная цель заключается как разв том, чтобы на фактическом материале дать эмпирическую оценку процессам социальной мобильности. Это означает, что мы, как и многие другие исследователи, дерзнувшие обратиться к этой нелѐгкой проблеме, также вынуждены оперировать довольно узким набором простых формальных показателей (но отдаѐм себе отчѐт в том, что за этими показателями также может скрываться более сложная социальная действительность, чем та, которую мы можем измерить с помощью грубых социологических инструментов. Тем не менее, нам важно было подчеркнуть, что мы осознаѐм вышеизложенные ограничения, не только для того, чтобы предвосхитить возможную критику со стороны коллег, но и с целью

10 на перспективу предостеречь себя от излишне претенциозных выводов при интерпретации результатов анализа. Фактическим материалом в нашей работе выступают данные представительных опросов, проводившихся 1994, 2002, 2006 и 2013 гг. по схожей программе с целью получения репрезентативных данных о характере социальной стратификации и социального воспроизводства в постсоветской России. Уникальность данной информационной базы по сравнению с другими масштабными социологическими обследованиями (RLMS, различные регулярные мониторинги ВЦИОМ, ROMIR, Левада-Центра, Фонда Общественное мнение, Института социологии РАН и т.п.) определяется наличием идентичного для всех четырех обследований корпуса вопросов, которые позволяют восстановить ряд важных ретроспективных сведений о жизненных траекториях россиян, а также социальные характеристики их ближайшего социального окружения (родителей, детей, партнеров/супруг(ов) и друзей. К этим сведениям относится уровень образована, место проживания ирод занятий. В зависимости от релевантности для каждого респондента эти сведения фиксировались на разных этапах его/еѐ жизненного пути (школа, начало трудовой деятельности, достижение 30-летия, момент опроса для родителей респондента – в момент достижения имей 14 лет для детей, партнѐ- ров/супруг(ов) и друзей респондентов – на момент опроса. Очевидно, что для построения сколько-нибудь убедительной типологии (реальных) социальных групп, страт или классов перечисленных выше сведений недостаточно. Тем не менее, на наш взгляд, взятые не только в комплексе, но и по отдельности эти сведения всѐ же
1
Опросы проводились в январе-феврале 1994 г, ноябре-декабре 2002 г, 2006 и 2013 гг. Объѐмы выборок составили 2009, 2414, 2491 и 2199 человек соответственно. Существенным ограничением следует признать то, что во всех четырех случаях опросы проводились по квотной выборке (выбор которой был обусловлен причинам финансового характера, тес вынужденными нарушениями принципа случайности отбора, что тем самым делает условной интерпретацию получаемых на еѐ основе статистик. При построении стратифицированных квотных выборок во всех случаях в качестве основного географического критерия выбрано территориально-экономическое деление Российской Федерации. В и террито- риально-экономических районах в общей сложности были отобраны 24 субъекта РФ и отдельно – два мегаполиса (Москва и Санкт-Петербург). В перечень этих субъектов вошли (помимо Москвы и Санкт-Петербурга):
1) по Северному району – Архангельская область 2) по Северо-Западному району – Новгородская область
3) по Центральному району – Владимирская, Калужская, Рязанская и Ярославская области 4) по Волго-
Вятскому району – Нижегородская и Кировская области 5) по Центрально-Черноземному району – Воронежская и Липецкая области 6) по Поволжскому району – Республика Татарстан, Саратовская и Волгоградская области 7) по Северно-Кавказскому району – Ростовская область, Краснодарский и Ставропольский край 8) по Уральскому району – Республика Башкортостан, Свердловская и Челябинская области 9) по Западно-
Сибирскому району – Кемеровская и Новосибирская области 10) по Восточно-Сибирскому району – Иркутская область и Красноярский край 11) по Дальневосточному району – Хабаровский край. Натуральная квота для каждого из районов рассчитывалась так, чтобы отражать соответствующую пропорцию населения (в возрасте старше 18 лет) в ее фактическом распределении по территориально- экономическим районам. Квоты по отдельным субъектам РФ задавались как отношение численности их населения к суммарной численности населения в субъектах РФ, представляющих соответствующий территориаль- но-экономический район. Далее, внутри каждого из выбранных субъектов РФ квоты рассчитывались пропорционально фактической структуре их населения по типам поселения, уровню образования и половозрастным группам.

11 позволяют в некотором приближении сформировать представление о текущем социальном положении людей и более ранних обстоятельствах их социализации, а также дают возможность проследить их жизненную динамику. Более того, во избежание случайности интерпретаций и спекулятивности дальнейших оценок, мы операционализируем социальную мобильность с помощью двух переменных. Речь идет о двух взаимодополняющих индикаторах текущего социального положения людей – уровня образования людей и их социально-профессионального статуса (положения на рынке труда. Указанные измерения в какой-то степени связаны друг с другом, и под это несложно подвести теоретическую основу уровень образования способствует достижению определѐнного положения на рынке труда. Мы выделяем следующие четыре группы респондентов по уровню образования
1) респонденты с неполным средним образованием (те. до 9 классов средней школы, включительно) полным средним образованием (те. 11 классов школы) и/или начальным профессиональным образованием (те. образование, полученное в профессиональных технических училищах или на курсах профессиональной квалификации 3) средним специальным профессиональным) образованием (те. образование, полученное в техникумах) или незаконченным высшими) законченным высшим профессиональным образованием или выше те. образование, полученное в высших учебных заведениях, включая второе высшее образование, аспирантуру и т.д.). Более подробную группировку мы не используем по причинам, которые будут изложены в конце методологического раздела.
Операционализация социально-профессиональных статусов заслуживает чуть более подробного обсуждения. Исходной информацией для получения итоговой шкалы являются ответы на открытые вопросы о роде деятельности, которые задавались респондентам с рядом уточняющих формулировок. Затем с помощью базового классификатора, включающего примерно 100 наименований, эта информация вручную кодировалась научными сотрудниками, ответственными за обработку материалов опроса (к слову – схожая процедура применялась для кодирования информации о роде деятельности на всех этапах жизненного пути респондентов и представителей его/еѐ социального окружения. Примерные номенклатуры кодов для различных видов занятий приводятся в табл. 2–4 приложения А.
2
Например, вопросе г. вопрос звучал следующим образом «ЧЕМ ВЫ ЗАНЯТЫ В НАСТОЯЩЕЕ
ВРЕМЯ? Не могли бы Вы непросто назвать род деятельности и должность, но и коротко пояснить, чем Вы
занимались. Ответы вроде менеджер или рабочий не являются информативными, поэтому желательно,
чтобы Выбыли предельно точными (правильные примеры менеджер зала в отделении банка или рабочий
на вагоностроительном заводе, фрезеровщики т.п.). Если Вывели собственное дело, уточните, какое именно
(например, открыл собственную автомойку и автосервис) Если нигде не работали, то укажите конкретно,
чем были заняты (например, учились в вузе, вели домашнее хозяйство, воспитывали детей и т.д.)»

12 При построении указанного классификатора мы использовали некоторые методологические принципы Общероссийского классификатора профессий рабочих, должностей служащих и тарифных разрядов ОК 016-94 3
. Процедура построения типологии состояла из двухосновных операций. Входе первой выделялись группы занятий, родственные по функциональному содержанию труда. При этом учитывалось целевое назначение производимых благ и услуг (отраслевая принадлежность видов занятий, особенности технологии, типичный уровень механизации и условий труда и тому подобные технологические характеристики занятий. Смысл второй (главной) операции состоял в экспертной оценке выделенных групп занятий по пяти ключевым аспектам, раскрывающим характера труда. Эти аспекты включали в себя 1) соотношение исполнительских и организаторских функций 2) степень многообразия функций, нестереотипности, творчества, эвристичности 3) степень самоорганизации в труде 4) оценка сложности труда на рабочем месте 5) социально-экономическая оценка. Оценка по первым трем компонентам проводилась на основе анализа информации,
3
Сегодня этот справочный материал доступен в сети Интернет http://professions.org.ru/ (доступен по состоянию на 25 ноября 2014 г.
4
Варианты: 1) исполнитель 2) руководитель малого трудового коллектива со средним уровнем образования непосредственных подчиненных до 9 классов включительно 3) руководитель малого трудового коллектива со средним уровнем образования непосредственных подчиненных – общее среднее и среднее специальное) руководитель малого трудового коллектива со средним уровнем образования непосредственных подчиненных вуз (бакалавр, специалист) и выше (магистратура, ученая степень 5) руководитель среднего звена (начальники цехов, отделов и т.п.) со средним уровнем образования непосредственных подчиненных – общее среднее и среднее специальное 6) руководитель среднего звена со средним уровнем образования непосредственных подчиненных – вуз (бакалавриат, специалисты) и выше (магистратура, ученая степень 7) руководитель самостоятельной организации или учреждения (генеральные директора предприятий, топ-менеджеры и т.п.) со средним уровнем образования непосредственных подчиненных – до среднего специального включительно) руководитель самостоятельной организации или учреждения со средним уровнем образования непосредственных подчиненных – вуз (бакалавриат, специалисты) и выше (магистратура, ученая степень.
5
Варианты: 1) фактически нет никаких отклонений от заранее установленной рутины работы (например, грузчики, уборщицы и т.п.); 2) возможно лишь умеренное отклонение от заранее установленной рутины (например, кассиры, кладовщики и т.п.); 3) возможны значительные отклонения от рутины трудовые операции изо дня вдень ив течение дня 2 претерпевают значительные изменения, нов ожидаемых пределах например, автомеханики, слесари, машинисты и т.д.); 4) работа характеризуется значительными возможностями совершенствования методов, приспособлений, организации труда и необходимостью принимать решения технологи, мастера, менеджеры магазинов и т.п.); 5) в действиях фактически нет заранее установленной рутины, данная рабочая позиция предполагает неограниченность ресурсов проявления инициативы (доценты и профессора вузов, разработчики программных продуктов, актеры, генеральные директора и т.д.).
6
Варианты: 1) получает конкретное руководство, связанное с определенными трудовыми действиями, включая задания, методы и т.д.; трудовые операции, как правило, часто подвергаются контролю 2) получает общее руководство, связанное с трудовыми действиями 3) получает только общие указания, касающиеся общих целей, имеет довольно широкий диапазон для определения методов составления графика работ, способов достижения целей и т.д.
7
Экономическая оценка сложности труда на данном рабочем месте производилась косвенным образом через измерение затратна подготовку работников к исполнению данного труда, те. посредством измерения необходимого уровня образования работников (общее среднее, среднее специальное, высшее, ученая степень.
8
Варианты: 1) высокая заработная плата, отдельная квартира (отдельная многокомнатная квартира или отдельный дом с числом кв.м на одного человека более 24); 2) высокая заработная плата, жилищные условия хуже, чем в группе 1; 3) хорошая заработная плата, отдельная квартира с числом кв.м на одного человека от
18 и выше 4) хорошая заработная плата, жилищные условия хуже, чем в группе 3; 5) удовлетворительная заработная плата, отдельная квартира или несколько комнат с числом кв.м на одного человека свыше 15; 6) удовлетворительная заработная плата, жилищные условия хуже, чем в группе 5; 7) низкая заработная плата, отдельная

13 содержащейся в характеристиках профессий (должностей) в Квалификационном справочнике должностей руководителей, специалистов и других служащих. Данные о необходимом уровне образования и социально-экономической оценке получены частично из государственной статистики, частично из материалов проведенных нами локальных исследований. Кроме того, наряду с профессионально-должностными категориями отдельно нами классифицировались те, кто на момент опроса реально не являлся экономически активно занятым например, неработающие пенсионеры, школьники, безработные и т.д.), а также группа собственников (те. владельцев средств производства и лиц, для которых основным источником дохода является собственность) и самозанятых (лиц, осуществляющих самостоятельную экономическую деятельность, не будучи наѐмными работниками).
Каждая группа сходных по социальным характеристикам видов занятий рассматривалась нами как формально-статистическая рамка реального социально-профессионального слоя. Мы исходим из предположения о том, что индивиды, близкие по своим социальным характеристикам, потребностями нормам, закрепляются за определенными видами труда, именно поэтому соответствующие группы работников отличаются специфическим социальным обликом и стилем жизни. Это предположение также соответствует теоретико- методологическим принципам современного классового и стратификационного анализа, доминирующим среди зарубежных [Grusky, Weeden 2001; Goldthorpe, McKnight 2006 и др и некоторых отечественных [Аникин, Тихонова 2008; Козырева 2012] учѐных. Упомянутая выше базовая классификация, состоящая из приблизительно 100 наименований, затем была свѐрнута в крупные социально-профессиональные группы по тем же принципам, что описаны выше, нос более высоким уровнем агрегирования. Результирующая шкала имеет несколько версий (см. табл. 1 приложения А, однако в своѐм анализе мы используем следующую упрощѐнную группировку (по соображениям, которые также будут изложены ниже 1) предприниматели + управляющие и профессионалы высшего ранга
2) управляющие и профессионалы среднего ранга 3) управляющие низшего ранга + высококвалифицированные рабочие 4) полупрофессионалы, занятые на должностях, требующих среднего специального образования 5) работники рутинного нефизического труда (технические работники в сфере обслуживания и организации управления 6) квалифицированные рабочие (работники преимущественно физического труда 7) не- и полуквалифицированные квартира или несколько комнат с числом кв.м на человека свыше 15; 8) низкая заработная плата, жилищные условия хуже, чем в группе 7. Естественно, что использованное разбиение шкал на градации условно и не является единственно возможным.
9
Утвержден постановлением Минтруда РФ от 21 августа 1998 гс изменениями от которые внесены Постановлениями Минтруда РФ № 7 от 21.01.2000, № 57 от 04.08.2000, № 35 от 20.04.2001, № 38 от
31.05.2002, № 44 от 20.06.2002, № 59 от 28.07.2003, № 75 от 12.11.2003 и Приказами Минздравсоцразвития РФ
№ 461 от 25.07.2005, № 749 от 07.11.2006, № 605 от 17.09.2007, № 200 от 29.04.2008.

14 рабочие (работники преимущественно физического труда 8) – домохозяйки, самозанятые и фрилансеры. Пенсионеры, безработные, студенты и прочие категории в анализе не рассматриваются по причине слишком незначительного количества наблюдений для получения ка- ких-либо статистически значимых выводов. С алгоритмами трансформации исходной информации о видах деятельности в упомянутые выше укрупнѐнные шкалы можно ознакомиться в таблицах приложения А. Текущее социальное положение – безусловно, центральная, ноне единственная часть нашей теоретической модели процесса социальной мобильности. Вторую важную часть этой модели образуют обстоятельства ранней социализации индивида (аскриптивные характеристики, которые мы рассматриваем в качестве одних из возможных ипритом весьма устойчивых факторов, определяющих индивидуальные социальные траектории. Эти обстоятельства мы предполагаем измерять с помощью характеристик родительской семьи респондентов, а также сведений о более широком контексте их ранней социализации, связанной с территорией проживания. Если говорить более точно, речь идѐт об уровне образования родителей и типе поселения, в котором респондент проживала) в своѐм школьном возрасте. В первом случае мы выделяем 4 группы семей по принципу максимального уровня образования, достигнутого одним из родителей – эти группы совпадают с теми, которые мы используем для дифференциации образовательного статуса респондентов. Во втором случае – тип поселения
– мы выделили 3 группы 1) сельские поселения (включая посѐлки городского типа, городские поселения (включая областные центры и отдельно 3) два российских мегаполиса – Москва и Санкт-Петербург. В обоих случаях мы предполагаем наличие определѐнной иерархии в представленных перечнях, означающей, что более высокое значение соответствующего социального признака сопряжено с большим объѐмом социальных преимуществ, которым человек наделяется вначале своего жизненного пути. В контексте изучения социальной мобильности положение людей в системе этих измерений рассматривается нами как исходные точки их социальных маршрутов, относительно которых мы будем оценивать их текущее социальное положение с помощью х альтернативных измерений, см. выше. В свою очередь, относительную длину и направленность этих маршрутов, которые ниже мы попытаемся оценить в количественных параметрах, можно использовать для оценки интенсивности социальной мобильности и осуществления соответствующих сравнений. К сожалению, здесь мы также вынуждены признать, что расчѐт на использование более широкого спектра социологической информации, предусмотренного анкетой вышеупомянутых опросов, оправдался неполностью, поскольку значительная часть респондентов во всех х обследованиях оказалась неспособной восстановить сведения о социально-

15 профессиональном статусе родителей. В связи с этим мы не задействуем указанную информацию в нашем анализе, поскольку это привело бык существенному сокращению общей выборки исследования, а также нежелательным смещениям в еѐ структуре (и, как следствие, смещениям любых оценок, полученных на еѐ основе. Наконец, ещѐ одним важным измерением нашего анализа является макросоциальный или институциональный) контекст, представляющий собой общую характеристику отдельных поколений или целых эпох. Рассматривая и сравнивая между собой жизненные траектории различных поколений, мы можем раскрыть динамику крупных социальных изменений в достаточно широкой исторической перспективе. В частности, мы можем уточнить своѐ представление о характере социальной мобильности в советскую эпоху (и даже несколько отдельных эпох, на которые еѐ можно условно разделить) и выяснить, какие изменения режим социальной мобильности претерпел в постсоветской России. Концепцию поколений в своѐм анализе мы операционализируем достаточно прямолинейно, разбив нашу аналитическую выборку на несколько характерных возрастных когорт. Тем не менее при построении соответствующей классификации мы также были вынуждены руководствоваться соображениями методологического характера, и объединить некоторые группы респондентов погоду рождения для того, чтобы обеспечить разумное количество наблюдений для анализа
11
В работе используются две версии соответствующей классификации – расширенная и компактная. Здесь мы представим только расширенную, поскольку причины и формы использования компактной версии будут оговорены отдельно там, где это будет более уместно. Мы рассматриваем поколения, 1) родившиеся дог когорты условного сталинского периода (пожалуй, самые эклектичные когорты в нашем перечне, объединяющие в себе поколение шестидесятников поколения, прошедшие через войну, и поколения тех, кто родился впервые годы послевоенного восстановления 2) родившиеся между 1950 и 1959 г. – когорты условного «хрущѐвского периода (поколение тех, чья молодость и взросление пришлись на период брежневского застоя 3) родившиеся между 1960 и 1969 г. – условное поколение перестройки (поколения тех, чья молодость и взросление пришлись на е годы 4) родившиеся между 1970 и 1975 г. – переломное поколение (те, кто заканчивал своѐ образование и выходил на рынок труда преимущественно в турбулентные 1989–1991 10
Если быть более точными, по всем четырем опросам количество пропущенных значений для сведений о роде занятий составило 8.2% для матерей и 19,5% для отцов. Для 21,3% выборки сведения отсутствуют по одному из двух родителей. Наличие/отсутствия родителя фиксировалось вопросах отдельной позицией и потому не учитывается в представленных цифрах.
11
Мы старались соблюсти разумный баланс между долей представленности соответствующей когорты в выборке (чтобы она составляла не менее 10%), еѐ протяженностью и соответствием определѐнной исторической эпохе. В связи с этим ни по одному из перечисленных критериев итоговая классификация не получилась симметричной.

16 гг.); 5) родившиеся между 1976 и 1980 г. – поколение девяностых (те, кто заканчивал образование и выходил на рынок труда преимущественно в е годы и, наконец, 6) родившиеся между 1981 и 1996 г. – условное поколение двухтысячных (те, кто заканчивал образование и выходил на рынок труда преимущественно в конце х – начале х. Таким образом, мы имеем достаточно широкую палитру поколений, позволяющую охватить и детализировать значительный период социальной истории российского общества. В качестве основного аналитического инструмента мы используем мультиномиаль- ную логистическую регрессию, которая позволяет разложить вариацию зависимой переменной (те. еѐ значений или состояний – для переменных с вероятностной, дискретной природой) в зависимости от изменений в независимых переменных (или предикторах). Для разных моделей мы используем разные наборы независимых переменных в соответствии с исходными теоретическими представлениями, изложенными выше. Более подробные спецификации конкретных моделей обсуждаются в разделе, представляющем результаты, однако здесь мы хотим остановиться на той части спецификации, которая является общей для всех моделей и которая, в конечном счѐте, является центральной для анализа исторической динамики в режимах социальной мобильности в российском обществе. Для выявления различий в режиме социальной мобильности в разрезе поколений, как уже было сказано, мы вводим дополнительную переменную – группировку респондентов в соответствующие возрастные когорты погоду рождения. Эта переменная используется в моделях не только в форме независимого эффекта, потенциально влияющего на текущее социальное положение респондента, но ив форме так называемого интерактивного эффекта, допускающего различную эластичность зависимой переменной (текущего социального положения) по отношению к независимым (в частности – характеристик родительской семьи и места проживания в период ранней социализации. При этом заметим, что при использовании логистических регрессионных моделей, этот ход является методологически более корректным, чем разбиение исследуемой выборки на группы (по когортам) с целью последующего сравнения коэффициентов регрессий (или частных корреляций. Сравнение таких моделей (те. соответствующих коэффициентов) можно осуществлять только в том случае, если выдерживается предположение об одинаковых параметрах распределения остатков (характеристиках ненаблюдаемой неоднородности но, как правило, в логистических регрессиях это условие автоматически нарушается при использовании разных выборок или моделей с разным набором переменных. В частности по этой причине сравнительные оценки образовательной мобильности в покогортном разрезе, которые были ранее получены некоторыми
12
Более подробную аргументацию см. в [Alisson 1999; Mood 2010].

17 отечественными коллегами (на данных Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения НИУ ВШЭ), также следует признать не совсем состоятельными
[Roshchina 2012]. Использование интерактивных эффектов отчасти позволяет обойти это ограничение, несмотря на некоторое увеличение в количестве расходуемых степеней свободы. Кроме того, мы также должны оговориться, почему на данном этапе не используем лог-линейные и лог-мультипликативные модели для анализа социальной мобильности, получившие особенно широкое распространение в западной социологической литературе, начиная со второй половины х гг. [Featherman et al. 1975; Erikson, Goldthorpe 1992; Xie 1992;
Breen (ed.) 2004]. Этот аппарат был разработан для анализа простых таблиц мобильности, представляющих собой пересечение двух или нескольких дискретных переменных, позволяющих зафиксировать исходное и результирующее социальное положение (например, социальное положение родителей versus положение их детей. Преимущество данного типа анализа заключается в том, что он позволяет провести различие между абсолютной и относительной социальной мобильностью и таким образом разделить структурные и институциональные факторы этого процесса. Однако в действительности этот тип анализа основан на приблизительной той же логике, что и мультиномиальные логистические регрессии, поскольку отправной информацией для конструирования оценок относительной связи между дискретными признаками являются отношения шансов (т.н. odds ratios или relative risk ratios), которые также являются инвариантными по отношению к предельным частотам распределения каждого признака в отдельности. Но при этом лог-линейные модели позволяют оперировать только ограниченным набором измерений зависимых и независимых переменных (в большинстве известных нам исследований их суммарное число не превышает четырех) ив связи с этим обладают более низким аналитическим потенциалом. Заметим, однако,
13
Традиционно для анализа динамики дискретных переходов из одной социальной группы в другую впрочем также можно рассматривать и переходы, связанные образованием и территориальной мобильностью) используются так называемые таблицы мобильности, представляющие собой частный случай таблиц сопряженности для двух переменных, где на пересечении столбцов (i) и строк (j) фиксируется количество фактических переходов из положения “i” (origin) в положение “j” (destination). Эта информация может быть восстановлена, например, на основе данных из представительных опросов путем фиксации социальных характеристик респондентов на разных этапах их жизненного пути или – для случая межпоколенной социальной мобильности характеристик родителей респондента против характеристик его собственного социального положения. Однако, даже если принять допущение о том, что всевозможные переходы в этих таблицах можно классифицировать в терминах нисходящей, восходящей или горизонтальной социальной мобильности (что на не всегда удается сделать на практике, сама по себе табличная информация дает возможность оценить лишь абсолютную мобильность, те. общее число переходов, совершаемых индивидами в томили ином направлении безотносительно структуры имеющихся позиций. Так, например, сравнивая страну, в которой больше половины населения является синими воротничками (более низкий статус, со страной, в которой больше половины населения представлено белыми воротничками (более высокий статус, мы, скорее всего, обнаружим, что доля нисходящих социальных перемещений в первом случае будет выше, чем во втором. Но произойдет это просто потому, что доля низкостатусных позиций впервой стране a priori выше, а вместе с ней и вероятность попадания в соответствующую группу.

18 в ряде случаев указанные модели являются единственно возможной альтернативой для получения состоятельных статистических оценок социальной мобильности в условиях дефицита данных о факторах социальной мобильности. В заключение методологической части работы, хотелось бы отметить ещѐ пару существенных моментов. Напомним, что в процессе аналитической декомпозиции выборки по большому количеству признаков увеличивается вероятность допущения ошибки города, те. ошибочного приписывания генеральной совокупности наблюдаемых свойств выборки, которые на самом деле могут не соответствовать действительности. Особенно чувствительны к этому ограничению выборки с небольшим количеством статистических наблюдений, а также аналитические процедуры, оперирующие значительным количеством номинальных признаков (многократно увеличивающих количество степеней свободы при кросс- табуляции. В частности, именно по этой причине некоторые оценки социальной мобильности, приводившиеся как нашими коллегами [Козырева 2012], таки нами самими в более ранних публикациях [Ястребов 2009; Шкаратан, Ястребов 2011], строго говоря, нельзя рассматривать как достоверные и точные. И хотя мы не можем полностью обойти указанное ограничение, мы предпринимаем ряд шагов, направленных на улучшение аналитического потенциала используемых данных. Прежде всего, мы используем простой ход с объединением материалов х опросов в общий пул данных. Этот шаг нам позволяет сделать кросс-секционный характер опросов каждый респондент представлен в каждом из них только один рази единые принципы построения их выборок (репрезентация по идентичным параметрам. При этом мы учитываем неодинаковый размер выборки во всех четырех случаях, в связи с чем перед каждой аналитической процедурой наблюдения взвешиваются пропорционально объѐму их выборки в общем массиве данных. Благодаря объединению суммарный объѐм выборки составил 9113 наблюдений, что существенно превышает потенциал большинства репрезентативных социологических опросов. В регрессионных моделях мы также вводим дополнительную независимую переменную год опроса, которая позволяет «довзвесить» наши выборки, а точнее частично нивелировать потенциальные смещения в оценках коэффициентов, связанные с естественными структурными диспропорциями между базами опросов. Второй шаг, направленный на улучшение аналитического потенциала, заключается в искусственном снижении степеней свободы за счѐт манипуляций с переменными. Однако в отличие от первого шага этот имеет обратную сторону, которая снижает уровень детализа-
14
За 100% берѐтся выборка опроса 2006 гс наибольшим количеством наблюдений (N = 2491) – эти наблюдения взвешиваются с коэффициентом 1. Наблюдения 1994 г. довзвешиваются с коэффициентом 1,2399
(N = 2009); 2002 гс коэффициентом 1.0319 (N = 2414); 2013 гс коэффициентом 1.1328 (N = 2199).

19 ции моделей. В частности, мы несомненно были заинтересованы в том, чтобы представить максимально возможный спектр образовательных и социально-профессиональных статусов респондентов, а также когорт в нашем анализе. Но излишняя детализация приводит кобра- зованию слишком небольшого числа наблюдений на пересечении интересующих нас признаков, что, в свою, очередь снижает их статистический потенциал. Эта проблема усугубляется тем, что значительная часть используемых в анализе признаков представлена дискретными переменными (на каждое значение которых расходуется одна степень свободы. Собственно по этой причине мы были вынуждены там, где возможно, использовать укрупнѐнные свѐртки показателей, чтобы обеспечить более высокую объясняющую способность моделей.


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©nethash.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал