Модернизация и российское образование Введение с. 2 Глава I модернизационные процессы современности



страница1/14
Дата15.02.2017
Размер0.6 Mb.
Просмотров2401
Скачиваний0
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Модернизация и российское образование
Введение…………………………………………………………………… с.2

Глава I Модернизационные процессы современности ……………...с.4

1.1. Модернизация: предпосылки, сущность……………………………..с.4

1.2. Модернизация в контексте глобализации……………………………с.11

1.3. Образовательная составляющая модернизационных процессов современности……………………………………………………………….с.19

1.4 Модернизация – процесс технологизации современного образовательного пространства…………………………………………………………………с.29

1.5. Модернизация образования: зарубежный опыт развития дистанционного высшего образования……………………………………………………….. с.35



Глава II Модернизация российского высшего образования: тенденции и перспективы…………………………………………………………………с.30

2.1. Циклы отечественной модернизации………………………..с.30

2.2. Динамика отечественного образования на современном этапе (процессы в российской высшей школе в постперестроечный период)….. с.55

2.3. Реформа высшего образования: дискурс и предварительные результаты………………………………………………………….. с.66

2.4. Динамика государственных и коммерческих вузов в контексте

модернизации российского образования: сравнительный анализ….с.82.

2.5.Тенденции и перспективы модернизационных процессов в системе высшего образования России

2.6. Проблемы, факторы и направления развития российского электронного высшего образования (по результатам экспертного опроса)

2.7. Рекомендации по совершенствованию модернизации российского высшего образования……………………………………………….с.90

Заключение………………………………………………………..с.94

Литература………………………………………………………..с.99
Введение
Современные социальные процессы носят весьма интенсивный и в тоже время неоднозначный характер. Эволюционно-линейная парадигма, получившая нечто вроде «второго дыхания» после распада социалистической системы (концепции «конца истории» Ф. Фукуямы, неоклассические теории модернизации), вновь дает повод жестко поставить ее под сомнение, хотя и не растеряла в полной мере собственную аргументацию. И солидную почву для подобных противоречивых рассуждений дает современная российская социальная действительность.

Попытавшись избавиться от наиболее одиозного наследия советской системы, а также дикого капитализма 90-х гг., российское руководство объявило курс на модернизацию, что в комплексном виде озвучил тогдашний Президент РФ Д. Медведев в статье «Россия, вперед!» (2009г.). В ней четко обозначались приоритеты – формирование наукоемкой экономики и избавление от сырьевой внешнеэкономической ориентации, развитие передовых технологий и повышение интеллектуального потенциала страны. Подобные цели вполне адекватно отражают суть модернизации, как политико-идеологического лозунга, что в этом смысле означает движение к прогрессу, совершенствование (научная интерпретация, как всегда, значительно сложнее).

Вполне логично, что без внимания политиков не остались структуры образования. В нынешнюю эпоху постиндустриального (Д. Белл, В. Иноземцев), программируемого (А.Турен), «третьей волны» (А.Тоффлер), глобального информационного (М. Делягин) общества именно знания, интеллектуальные ресурсы выходят на первый план и в целом определяют потенциал общественного развития. Сформированная советской эпохой система высшего образования считалась одним из главных достижений коммунистической эпохи, но за первые постперестроечные десятилетия в ней обозначился ряд деструктивных тенденций, пресечение которых весьма способствовало бы достижению модернизационных задач, поставленных руководством страны. Реформа высшего образования напрашивалась и где-то даже ожидалась ученым и преподавательским сообществом. Ряд шагов в этом направлении действительно последовал уже в середине 90-х и начале 2000-х гг., но при этом результаты проведенных мероприятий значительно больше стимулировали пессимистические, чем оптимистические настроения.

В то же время нельзя не признать, что проводимая реформа имеет определенную логику и научное обоснование. Образование не может не подстраиваться под процессы социальной трансформации. При этом если объективной реальностью стала открытость и расширяющиеся взаимосвязи (более экономического характера) с передовыми странами, то закономерно намерение приблизить отечественное образование именно к стандартам этих стран. Однако подобная логика наталкивается на поистине удручающие результаты подведения первых итогов реформы высшего образования. Уровень подготовки продолжает снижаться до недопустимых пределов. «Многие из студентов не помнят законов И. Ньютона, не знают, что такое логарифм и никогда не слышали имени Дж. Гарибальди»1 – сетует профессор одного из столичных вузов С. А. Титов. Профессорско-преподавательский состав буквально «увяз» в работе по составлению многочисленных видов отчетности для разнообразных контролирующих образование инстанций. Негативные тенденции, обозначившиеся в образовании 90-х годов, пока не преодолеваются.

Естественно, что процесс институционализации новых образовательных форм, не во всем сочетающихся с традициями отечественной высшей школы, проходит болезненно. При этом государственные и коммерческие вузы, сталкиваясь со сходными условиями, вырабатывают собственные специфические стратегии адаптации. И подобная проблематика представляется пока недостаточно исследованной современным обществознанием. Исходя из вышесказанного, исследование сути модернизационных процессов российского высшего образования представляется весьма актуальным, особенно в ходе сопоставления динамики государственных и частных учебных заведений.

Глава I Модернизационные процессы современности
1.1. Модернизация: предпосылки, сущность
Модернизация является достаточно разработанным теоретическим феноменом и в качестве такового имеет свойство изменяться. Об этом можно судить по многочисленным работам, которые посвящены названному явлению, написанным за последние полвека. В самом упрощенном виде модернизация означает «осовременивание». Однако подобная трактовка может приобретать различный смысл, причем как под воздействием объективных изменений, так и в силу идеологических предпочтений.

В развитии теории модернизации принято выделять несколько этапов (П. Штомпка, С. А. Ермаханова, И. В. Побережников), уложившихся в последние полстолетия. Первый этап (сер.50-х – сер.60-хгг.) предполагает возникновение и быстрый рост теорий модернизации. Именно тогда заявили о себе классические концепции модернизации. Второй этап (конец 60-хгг. – 1970-е гг.) характеризуется кризисом теорий модернизации, которые подвергаются ожесточенной критики со стороны теорий зависимого развития (А. Франк), мир-системного анализа (И. Валлерстайн). Это время, когда обозначились результаты модернизационных проектов, во многом разочаровывающие. Третий этап охватывает 80-е годы XXв. и обозначен как посткритический, когда «обнаружили себя тенденции конвергенции школ модернизации, зависимости и мир-системного анализа»2. Наконец, за четвертый этап (конец 80-х – 1990-егг.) заявляют о себе теории неомодернизации и постмодернизации, чему дали толчок грандиозные сдвиги в странах бывшего коммунистического блока и третьего мира.

Но что представляет собой модернизация? Как отмечалось выше, данное понятие не имеет четко определенного содержания, хотя ряд более или менее общих устойчивых моментов существует. Во-первых, следует отметить доминирование эволюционной методологии, которая может представляться в линейной (классические концепции модернизации) или мультилинейной перспективах. Во-вторых, нельзя не обращать внимание на проблему взаимоотношений традиции и современности, что может представляться как в дихотомичном смысле, так в плане их взаимодействия и взаимопереплетения. В-третьих, концепции модернизации держат в поле зрения западные общества, либо в качестве копируемого образца (вестернизация), либо в качестве комплекса неких целевых параметров («догнать и перегнать»). Дело в том, что модернизация в качестве социального явления тесно связывается с индустриализацией, хотя эти два понятия нельзя признать синонимами.

По сути дела фундамент теорий модернизации был заложен социологической классикой (Г. Спенсер, Э. Дюркгейм, К. Маркс, Ф. Теннис, В. Зомбарт), как раз-таки выявляющей суть процессов перехода от традиционного общества к индустриальному, когда доминировать начинают машинная технология, поведенческий рационализм, а также усиливается дифференциация социальных структур.

Известный польский социолог Петр Штомпка связывает появление классических теорий модернизации с особенностями геоэкономической и геополитической ситуации, сложившейся после второй мировой войны. Он не без основания характеризует социологический феномен модернизации «последним словом эволюционистского направления»3 и здесь возможно следует добавить, что в ряде работ (У. Ростоу, частично С. Хантигтон) в качестве методологической доминанты просматривалась линейная парадигма, к тому времени отвергнутая многими учеными как устаревшая.

Согласно П. Штомпке, классические теории модернизации возможно классифицировать по трем подходам: историческому, релятивистскому и аналитическому. В рамках первого (В. Мур, Ш. Эйзенштадт, С. Гавров) модернизация выступала фактическим синонимом вестернизации, что давало наиболее весомый повод вспомнить о линейной парадигме. Этот подход четко выразил израильский исследователь Ш. Эйзенштадт: «Исторически модернизация есть процесс изменений, ведущих к двум типам социальных, экономических и политических систем, которые сложились в Западной Европе и Северной Америке в период между XVII и XIX веками и распространились на другие страны и континенты»4. Тем самым подобный подход предлагает трактовку модернизации, где Запад выступает в роли образцовой модели.

Современный российский последователь подобной позиции С. Гавров предлагает развернутую картину модернизационных процессов, выделяя здесь три периода. Первый период – конец XVIII – начало XX в.; когда смысл модернизации заключался преимущественно во внутреннем развитии стран Западной Европы и Северной Америки. Второй период – 20-60-е годы XX в. – время, когда заявляет о себе догоняющая модернизация, которую практикуют страны, «не относящиеся к странам первой группы, но стремящиеся их догнать». Наконец, третий период – 70–90-е годы XX в., когда активизируются процессы эволюционного развития наиболее модернизированных обществ (Западная Европа и Северная Америка), определяющие их переход в постиндустриальную стадию 5.

Довольно близко примыкает к историческому подходу аналитическая трактовка модернизации. Можно сказать, что обе позиции дополняют друг друга. Сторонники аналитического подхода (Н. Смелзер, С. Блэк) настаивают на системном характере модернизации, видя в ней «имманентный процесс, интегрировавший в связное целое факторы и атрибуты модернизации, которые должны были появляться в кластерах, а не в изоляции» (так называемая, «линеарная модель»). Изменения, вносимые в одну из сфер деятельности, неизбежно вызывают адекватные реакции в других сферах. «Линеарная модель порождала представление о модернизации как глобальном процессе, который обеспечивался как распространением современных идей, институтов и технологий из европейского центра по всему миру, так и эндогенным развитием неевропейских сообществ»6.

Известный американский социолог Нейл Смелзер видит в модернизации комплекс многомерных смещений, затрагивающий шесть областей. Так, в экономической жизни отмечается появление новых технологий; сельское хозяйство эволюционирует от структуры, ориентированной лишь на средства к существованию, к коммерческой системе; замена мускульной силы человека и животных механической «неодушевленной» энергией; урбанизация и концентрация рабочей силы в городском пространстве. В рамках политики модернизация означает переход от личностного авторитета к системе избирательного права, представительства, политических партий и демократического правления. В образовании модернизация понимается в качестве ликвидации неграмотности, как рост ценности знаний и квалифицированного труда. В области религии модернизация мыслится как освобождение от влияния церкви; в семейно-брачных отношениях – как ослабление внутрисемейных связей и усилении функциональной специализации семьи; в области социального неравенства (стратификации) модернизация означает увеличение мобильности, индивидуального успеха и ослаблении предписаний в зависимости от статуса7.

Подобный подход в основных моментах приравнивает модернизацию с процессами индустриализации и постиндустриализации. Методологической основой здесь выступает эволюционизм и функционализм. Закономерно, что в качестве базовых здесь указываются четыре института: конкурентная демократия рыночная экономика, государство всеобщего благоденствия и массовая коммуникация8. В то же время, своеобразным микросоциальным выражением модернизации выступает «индивидуальность, вырастающая на пересечении инноваций, секуляризации и демократизации». Социально-антропологическим типом здесь выступает «трудоголик», постоянно готовый к жизненной гонке9.

Имеет смысл остановиться несколько подробнее на механизмах и основных субъектах модернизации, выделяемых данным подходом. Здесь принято считать, что толчок модернизации идет изнутри общества, формирующим таким образом свой «ответ» на внешний «вызов». Суть последнего обычно заключается в самом факте существования более продвинутых обществ. Решающая роль здесь отводится элитным группам.

Западный ученый С. Блэк разрабатывал в 70-е годы модель четырех стадий модернизации, через которую проходят практически все общества, вставшие на данный путь. 1) вызов modernity – изначальный конфликт традиционного общества с современными идеями и институтами, в силу чего в нем появляются сторонники модернизации; 2) далее следует консолидация модернизаторской элиты, которые оттесняют традиционных лидеров нередко в результате ожесточенной революционной борьбы, которая может длиться несколько поколений, 3) поле победы сторонников модернизации следует экономическая и социальная трансформация - до момента, когда общество трансформируется в преимущественно урбанизированное и индустриальное, 4) интеграция общества - фаза, на которой экономическая и социальная трансформация продуцирует фундаментальную реорганизацию социальной структуры общества)10.

Данный подход в целом господствовал в имеющихся трактовках модернизационных процессов. Он и сейчас имеет немало сторонников, к чему вполне возможно подталкивают не только научные, но и политические причины. Явный идеологический налет просматривается в предложенных французом А. Туреном терминах «контрмодернизация» и «антимодернизация». Если первый означает альтернативный вариант модернизации по незападному образцу, то второй – открытое противодействие модернизации11. Как бы то ни было, западноцентристский уклон здесь представляется очевидным, что признают и умеренные западники (П. Штомпка).

Несколько по иному трактуется модернизация в рамках релятивистского подхода (С. Чодак, Э. Тиракьян), где акцент делается на сущность самого процесса «осовременивания». Здесь модернизация означает «целенаправленные попытки, осуществляемые либо большинством населения, либо элитой для достижения более высоких общественных стандартов. Но эти стандарты могут варьироваться «Эпицентры» модернизации не закреплены в каких-то обществах раз и навсегда, напротив, они меняются»12. Подобный подход заявил о себе почти одновременно с историческими и аналитическими трактовками модернизации (по классификации П. Штомпки), но в рамках академического дискурса получил над ними преимущество лишь в последнее десятилетие, о чем речь пойдет несколько позже.

Несмотря на существенные различия, все трактовки модернизации акцентируют внимание на постоянстве изменений, а также на факте усиления социальной динамики. Ряд известных авторов (Э. Гидденс, Ю. Хабермас, С. Амин) полагают, что процессы модернизации не могут быть завершены в принципе.

Как указывалось в начале параграфа, теория модернизации переживала взлеты и падения. Подобные колебания вызывались, как правило, практическими результатами модернизации, которые зачастую весьма серьезно расходились с ожиданиями. Так, ряд западных исследователей (Б. Хесс, Е. Максон, П. Стейн) весьма критично оценивали результаты модернизационных процессов в странах третьего мира, полагая, что отрицательные последствия превзошли положительные. Попытка выхода на мировой рынок этих стран принес им в основном убытки. «Механизация сельского хозяйства и переход к фермерству вытеснили из деревни мелких производителей. Производство прибрали к рукам крупные монополии. Цены на сельхозпродукцию подскочили и в город потянулись потоки безработных аграриев. Не прижились и демократические институты власти. Они противоречили традиционной культуре аборигенов. Усилились сепаратистские устремления. Африка стала дробиться на множество племенных союзов, требующих государственного суверенитета. Возросло число гражданских войн и межэтнических конфликтов». Не произошло также определенного гендерного выравнивания, как мыслилось творцами модернизационных проектов - женщину освободили в одной сфере, но закабалили в другой. Тем самым, как констатируют указанные авторы, западный вариант модернизации не улучшил, а в чем-то даже усугубил ситуацию в традиционных обществах13.

В работах твердого сторонника модернизации американца Самуэла Хантингтона модернизация выступает как очень сложный процесс с весьма и весьма непредсказуемым результатом. Успешная модернизация - несомненное благо для общества, однако этот успех достигается трудно и не всегда. Модернизирующиеся общества ждут множество социальных издержек, которые даже могут повернуть вспять процесс модернизации. Главным образом, по мнению С. Хантингтона, приходится расплачиваться внутренней нестабильностью. «Если бедные страны оказываются нестабильными, - писал этот ученый в конце 60-х гг. – то это не потому, что они бедны, а потому, что они стремятся разбогатеть. Чисто традиционное общество было бы невежественным, бедным и стабильным»14.

Многоаспектность модернизационных процессов С. Хантингтон рассматривает через призму тесного переплетения объективных и духовных изменений. В качестве первых выступают связанные между собой явления, отмечаемые всеми классическими теориями модернизации – индустриализация, урбанизация, демократизация, роль СМИ и др. Однако модернизация дает толчок весьма значительным сдвигам на уровне сознания, а именно в ценностях, ожиданиях и установках. «Традиционный человек рассчитывал на неизменность в природе и обществе и не верил в свою способность изменять и управлять ими. Напротив, современный человек признает возможность изменений и убежден в их желательности»15.

В ходе модернизации происходит разрушение прежних институтов, традиционного общества и это обстоятельство сопряжено с подрывом устойчивости и стабильности, так как новые осовремененные институты утверждаются медленно и далеко не всегда успешно. Например, в традиционном социуме важнейшей социальной ячейкой выступала расширенная семья, выполняющая множество функций (политические, экономические, религиозные, благотворительные и т.п.), Под нажимом модернизации расширенная семья разрушается и ей на смену приходит нуклеарная семья – более узкая организация, неспособная уже взять на себя все функции расширенной семьи16.

Обычно еще сложнее обстоят дела с политической модернизацией (именно ей и посвящена цитируемая работа С. Хантингтона). После разрушения традиционной политической системы обычно не следует сразу и безоговорочно формирование новой. Для соответствия современным стандартам требуется: а) возросшая активность масс; б) сложная политическая структура. Однако на практике частенько одно не поспевает за другим, что создает существенные внутриполитические сложности.

Тем самым С. Хантингтон делает вывод, что модернизация стимулирует конфликт между старыми и новыми ценностями, порождая «отчуждение и аномию». По его мнению, «модернизированность порождает стабильность, но сам процесс модернизации порождает нестабильность». Видимо поэтому во второй половине XXв. наблюдался рост внутренних конфликтов и насилия в странах третьего мира – к 60-м годам почти все они вступили на путь модернизации, и многие из них (скорее всего большинство) надолго оказались в таком вот «подвешенном» состоянии17.

Можно предположить, что классическими теориями модернизации оказался недооцененным сложность социокультурных факторов. Очевидно, что одной секуляризации сознания (или «расколдования мира» по М. Веберу) оказывается недостаточно, чтобы перейти на универсальный путь западной модернизации. В связи с этим российский исследователь А. П. Манченко разработал понятие «культурошок», которое склонен определять как стремительный и глубокий процесс изменений экономических, социальных, политических и мировоззренческих структур и отношений, когда большинство ранее утвержденных и привычных ценностей и норм поведения, а также мировоззренческих форм резко становятся устаревшими и ненужными18. Весьма близким по значению понятием является предложенный П. Штомпкой термин «культурная травма».

Новосибирский социолог С. А. Ермаханова справедливо подчеркивает, что проблема конфликта ценностей является сейчас одной из широко исследуемых проблем модернизации. Признается, что многие ценности западной культуры не подходят и потому не уживаются в некоторых культурных средах. Даже признаваемый в качестве антропологической базы модернизационных процессов индивидуализм многими стал определяться как чисто западный продукт, который не всегда конструктивен в условиях незападных систем (Россия, Китай).

Однако объяснение неудач модернизирующихся стран социокультурными факторами представляется недостаточным. Все обстоит намного сложнее, и сам процесс модернизации в целом носит кризисный характер в объективном и субъективном плане, что и понял С. Хантингтон. Серьезные социальные издержки оказываются неизбежными. На это справедливо указывала известный отечественный социолог Нина Наумова. Под впечатлением от преобразований 90-х гг. она разработала термин «рецидивирующая модернизация» и обозначила проблему неоправданно высокой цены переходного периода, ставшего стихийным бедствием для социального большинства19.

При всех различиях определений модернизации, что, как мы видели, часто связано с проблематикой той или иной обществоведческой дисциплины, в основе «любой трактовки лежит понятие современности, современной эпохи, Нового времени, ход развития и содержание которого представляются отличными от предшествующих времен»20. Подобное замечание известного российского философа В. Федотовой, наводит на мысль, что методологически теории модернизации волей или неволей соприкасаются и где-то даже переплетаются с концепциями нового типа общества. Последнее также может выступать в различных ракурсах – постиндустриальное (Д.Белл), программируемое (А.Турен), информационное (М.Делягин, Г.Шиллер), посткапиталистическое (П.Дракер), постэкономическое (В.Иноземцев).

В рамках обширной теории модернизации принято различать характер динамики модернизации. Выделяют «органическую» и «догоняющую» модернизации. Если первая происходит естественным эволюционным путем, то вторая – больше искусственного характера, инициируется элитами в их стремлении догнать ушедшие вперед страны, во что бы то ни стало. Как представляется, данную проблематику уместно рассматривать в контексте с более масштабным и все усиливающимся современным явлением – глобализацией. В последние годы модернизация и глобализация переплетаются все теснее в теории и на практике, при этом подобная взаимосвязь очень неоднозначна.


1.2. Модернизация в контексте глобализации
Среди многочисленных трактовок модернизации следует обратить внимание на два типа модернизации, предложенных отечественным социальным философом С.В. Соколовым. В соответствии с двумя основными парадигмами социально-исторического процесса он склонен различать формационную и цивилизационную модернизацию. Под формационной модернизацией С. Соколов понимает «процесс совершенствования формационной структуры общества в результате реализации потребностей и интересов правящей элиты и ведущего класса по более рациональному и эффективному функционированию общества». То есть в данной трактовке делается упор на антагонизм между старым и новым, традиционным и современным. Цивилизационная модернизация определяется указанным автором как «процесс совершенствования данной цивилизации в результате появления нового цивилизационного лидера, проекта, института, отвечающего, с одной стороны, внешним вызовам (Тойнби), а с другой цивилизационная модернизация - это конфликт между старым и новым мировоззрением, ментальностью, институтами, образом жизни людей»21.

Комментируя позицию С. Соколова, имеет смысл отметить, что в первом случае имеет место больше внутренний толчок модернизационным процессам, тогда как во втором – модернизация порождается более внешними вызовами, имеющими своеобразное преломление в национальном сознании и коллективном бессознательном. Вторая трактовка обладает более масштабным смыслом и позволяет поместить модернизирующееся общество в широкий социальный контекст. Это тем более важно для современной ситуации, которая характеризуется поступательным усилением транснациональных процессов, обозначаемых как глобализация. По поводу данного явления нет единой точки зрения, когда именно следует вести его отсчет. Некоторые ученые (М. Делягин) полагают глобализацию исключительно современным явлением, главным фактором которого послужила революция в информационных и коммуникационных технологиях. Другие (И. Валлерстайн, А. Франк) склонны утверждать, что глобализм куда более «возрастное» явление, насчитывающее несколько веков.

Как бы то ни было, но можно предположить, что предпосылки глобализма с очевидным западным доминированием сложились достаточно давно. Как тонко подмечает отечественный социальный философ Валентина Федотова, до того как западные страны заявили о себе на мировой арене народы мира развивались в значительной мере изолированно друг от друга. Но после Великих географических открытий происходит развитие торговых коммуникаций, что связывает мир. В результате народы стали осознавать некое единство «их очевидные различия оказались в значительной мере стертыми их общими отличиями от Запада»22.

Как считает этот же исследователь, Запад бросил вызов остальному миру концепцией прогресса, создав условия превращения истории человечества во всемирную. Однако на реальные рубежи прогресса всегда выходила лишь небольшая группа стран. Другие же страны могли лишь частично пользоваться плодами этого прогресса, не будучи его активными носителями. Однако совсем не стремиться к прогрессу они не могли, поскольку это означало бы для них «прогрессирующее отставание,… потерю динамизма, неизбежную деградацию». Так что, констатирует В. Федотова, уже с XVI в. ряд стран начинают своеобразную гонку за лидером23.

Но каким же образом происходила и происходит подобная гонка? У всех стран в принципе равные шансы или дело обстоит далеко не так? Приверженцы либерального мышления склоняются к первому ответу (Р. Райх, М. Кастельс, С. Гавров, Л. Гринин), хотя количество отрицающих это вряд ли меньше. Причем, в числе последних можно встретить представителей разных школ: неомарксизма (И. Валлерстайн, Д. Харви), глобального информационного общества (М. Делягин) и даже умеренных либералов (Д. Роткопф). По их мнению, существует зависимость стран аутсайдеров от стран лидеров, которая со временем становится все теснее и жестче.

Последнее обстоятельство трудно отрицать, тем более что оно имеет существенное значение для характера модернизации. Уже во второй половине XIXв., то есть за долго до появления теорий собственно модернизации, представители школы «диффузионизма» (Ф. Ратцель, Л. Фробениус, Ф. Гребнер) делали ставку на взаимодействие между более развитыми и менее развитыми обществами, что, по их мнению, выступало решающим фактором динамики тех и других24. В дальнейшем подобный подход развивался в теориях «зависимого развития» (А. Франк), мир-системного анализа (И. Валлерстайн), которые доказывали, что разрыв между лидерами и аутсайдерами во многом происходит в силу обогащения первых за счет вторых25.

Взаимодействие между странами и их взаимозависимость не отрицается даже либеральными теоретиками, хотя здесь они довольно-таки избирательны. Вроде бы проявляя скептицизм по поводу активного участия в модернизации стран-реципиентов, они не всегда последовательно его придерживаются. Так, Сергей Гавров определяет для адаптивного (догоняющего) вида модернизации два подвида – модернизация как самовестернизация и модернизация под внешней опекой. Второй вариант представляет собой национальную трансформацию «при непосредственном или опосредованном участии со стороны государства или ряда государств, относящихся к западной цивилизации модерности». Указанный автор выделяет два возможных типа модернизации под внешней опекой – модернизация в форме частичной ответственности и модернизация в форме системной вовлеченности26.

В первом случае речь идет о преобразованиях в рамках колониальной и полуколониальной политики - одна или несколько отраслей экономики зависимой страны обслуживают интересы хозяйства метрополии, в то время как другие хозяйственные сферы не получают значимого импульса к развитию. Здесь, как правило, модернизация не формулируется в виде политической задачи (британское владычество в Индии). Второй случай предполагает, что одно или несколько государств «инициируют и берут на себя полноту ответственности за модернизационные процессы на опекаемых территориях» (Германия и Япония в поствоенный период). Твердый сторонник либерализма С. Гавров, судя по всему, в своих работах не склонен видеть тесных связей между колониальной эпохой и современным глобализмом (как это делают, например, теоретики мир-системного анализа). Это дает ему право критиковать первое и в целом благосклонно относиться по поводу второго.

Однако различная степень участия других стран в модернизационном процессе представляется несомненной. В. Федотова склонна выделять две модели модернизации – вестернизацию и догоняющую модель (хотя, по большому счету, обе эти модели имеют «догоняющий» характер). Вестернизация означает переход к современности за счет «прямого переноса структур, технологий и образа жизни западных обществ»27. Этот процесс имел очень и очень неоднозначные последствия. С одной стороны, действительно заимствованные институты могли конструктивно заработать (например, рынок). Этот автор справедливо считает, что какое-то заимствование западных образцов при модернизации является неизбежным. В то же время вестернизация обычно «не могла обеспечить ни постепенности, ни ненасильственности перемен». Ее опорой служил узкий слой компрадоров, озабоченных собственными, а не национальными интересами, а ее результатом становилось обычно не столько прививание западных институтов, сколько разрушение своих традиционных национальных. Как считает цитируемый автор, именно вестернизация после крушения старой колониальной системы создала условия для появления новых форм колониализма органично вписанных в глобализационный процесс.

Вторая модель, выделяемая названным исследователем, предполагает также движение к индустриальному обществу, современной культуре и повышение качества жизни современных институтов. Здесь вестернизация выступает частью процесса, а не самодовлеющим фактором, как в первой модели. То есть, здесь обнаруживается почва для релятивистского подхода, упомянутого выше.

По мнению В. Федотовой, модернизация с активным участием заимствованных образцов имеет весьма существенные издержки, что касается как модели «чистой» вестернизации, так и более мягкого «догоняющего» варианта. Она обозначает следующие его пределы.

1)Высокая вероятность потери традиционной культуры без обретения новой современной. Другими словами, общество вполне может попасть в полосу ценностно-нормативного кризиса (аномизации).

2) Создаются лишь анклавы жизни современного уровня в отсталых странах – мегаполисы в периферийных странах, резко отличающиеся в социальном плане от провинции. С одной стороны, эти центры работают на модернизационный процесс, но с другой нарушают социальный баланс, поляризуют общество.

3) Догоняющая модернизация не способна в принципе решить поставленной задачи – догнать развитые страны, так как темпы развития последних значительно выше, и разрыв между ними все увеличивается28.

Даже либеральный исследователь С. Гавров не склонен оценивать целиком позитивно фактор восприятия инокультурных инноваций. Последние вступают во взаимодействие с традицией, что ведет к изменению обоих элементов. В итоге на выходе получаются «гибридные конструкции» с невысокой эффективностью в большинстве случаев29. О социальной гибридизации пишет отечественный социальный философ С. Соколов, понимая здесь «скрещивание обществ, принадлежащих к разным формациям»30.

Подобные точки зрения - либеральная (С. Гавров) и нелиберальная (В. Федотова) – кроме всего прочего сходятся в том, что решающее значение имеет самостоятельный выбор той или иной модели модернизации. И подобная точка зрения имеет множество видных представителей ученого мира (М. Кастельс, Л. Гринин, У. Бек, Р. Райх) Другими словами, определенная страна (вернее, ее элита) вольна выбирать – каким путем идти. Валентина Федотова считает оптимальным вариант, которому она дает название «постмодернизация». Здесь имеется в виду тот же преобразующий переход от традиционного общества к современному, осуществляемый без отказа от собственной культуры и идентичности. «Постмодернизация – это развитие на базе собственных культурных оснований»31. Именно такой вариант избрали азиатские страны, чем названный ученый и объясняет их социально-экономический успех. Близко по смыслу мнение современного российского исследователя С. А. Ерамахановой, которая пишет: «Успех модернизации зависит, таким образом, не от интенсивности реформ или заимствований, которые порой пересаживаются на традиционную почву, еще не готовую их воспринять, а от формирования структурированного синтеза смыслов, ценностей, норм и институтов, в котором возможно конструктивное взаимодействие традиционных и современных, эндогенных и заимствуемых ценностей»32.

Между тем, если обратить более пристальное внимание на феномен глобализма, то вышеприведенная позиция нуждается, как минимум, в дополнении. Как представляется, в условиях неотвратимости глобализации проблема модернизации получила новое звучание – как соотнести движение к более развитому во всех отношениях социуму с закреплением ряда стран в качестве «периферии» мировой системы. Правда, следует отметить, что понятие глобализации (как и модернизации) не имеет четко определенного содержания. Так авторы преимущественно либерального уклона (Р. Кеохане, Дж. Най, Т. Фридмен, К. Омае, Л.Гринин) видят здесь естественный процесс единения человечества, тогда как другие (И. Валлерстайн, А.Бузгалин, Д. Харви, М.Делягин) склоняются к тому, что главенствуют искусственные факторы, источником которых выступает транснациональные экономические акторы33. Естественно, что первые считают глобализирующийся мир в целом благоприятным фактором для отстающих стран «догоняющей» модернизации, где у них шансы примерно равны. Вторые скептично настроены по этому поводу, считая, что здесь явно преуменьшается значение фактора мировых экономических и политических структур.

Сформировавшаяся на сегодняшний день глобальная система имеет жесткий иерархичный характер и каждой стране четко указывается ее место в мировом раскладе производства и рынка. При этом некоторые влиятельные подходы считают подобное положение дел результатом исторического процесса – теория зависимого развития (А. Франк), мир-системный анализ (И. Валлерстайн), фактически рассматривая нынешнюю глобализацию как продолжение колониальной политики XVIII-XX вв. Другие подходы как, например, предложенная М. Делягиным концепция глобального информационного общества, делают упор на технологический детерминизм переплетающийся с определенными историческими обстоятельствами.

По мнению Олега Арина, глобализация представляет собой процесс контроля и управления всех видов экономической деятельности в мировом масштабе в интересах стран Запада34. Ее основой послужила логика развития капитализма, теперь уверенно вышедшего на мировой уровень. Кроме того, глобализму весьма способствовал распад социалистической системы, а также распространение постфордистских стандартов и принципов. Усиливающаяся гибкость требует жесткой координации в рамках системы трех центров экономики - США, Японии, Западной Европы.

Разработанная И. Валлерстайном в 70-е гг. теория мир-системного анализа концентрировала внимание не на обществе, ограниченного рамками национального государства, но на мир-системе. Методологически неоправданно рассматривать в изоляции общественные системы, особенно сейчас, когда транснациональные процессы приобретают, как правило, неотвратимый смысл. Валлерстайн склонен видеть в национальных государствах части целого, отражающими это целое – мир-систему.

Основным признаком мира-системы является ее самодостаточность. При этом «мир-система» — не «мировая система», а «система», являющаяся «миром». Это единица с единым разделением труда и множественностью культур. Именно разделение труда в международных масштабах считается основным образующим фактором мир-системы. Структура последней выглядит следующим образом: ядро, полупериферия и периферия. Ядро мира-системы состоит из нескольких государств, т.е. фактически социоисторических организмов. Но они не равноправны. Одно из них является гегемоном. История ядра — история борьбы за гегемонию между несколькими претендентами, победы одного из них, его господства над миром-экономикой и последующего его упадка. Но главное — отношения ядра и периферии. Суть их заключается в том, что государства ядра безвозмездно присваивают излишек, созданный в странах периферии. Периферии подвергаются нещадной эксплуатации не только как поставщики сырья, но и дешевой рабочей силы. «Полупериферия» обозначает ряд регионов, которые занимают промежуточное положение между эксплуатирующими и эксплуатируемыми35. Зачатки современной мир-системы И. Валлерстайн связывает с началом Великих географических открытий. Изначально место ядра заняли западные страны, прочно удерживающие это положение и по настоящее время.

Другие ученые считают глобализм исключительно современным явлением, связывая его происхождение с информационной революцией, в сочетании с рядом исторических обстоятельств. Так, в результате кризиса 1973-1975 гг. государственные структуры развитых стран пошли на либерализацию банковской сферы, помимо этого появляются новые финансовые технологии, усиленные информационно-компьютерными инновациями. «Такой симбиоз придал финансовым операциям невиданный масштаб, в результате чего произошел или усилился отрыв этих финансовых технологий от реального сектора»36. В результате чего резко выросли масштабы так называемой «виртуальной экономики» Если в 1979г. объем операций на мировом рынке капиталов составил около 80 млрд. долларов, то уже через 10 лет он возрос в 9 раз (718 млрд. долларов), а к 1999г. вырос более чем в два раза (1,5 триллиона долларов)37.

Определяя нынешнюю социальную реальность как «глобальное информационное общество», российский ученый М. Делягин анализирует ее через призму понятия «технологическая пирамида». По его мнению технологии выступают в качестве конструкций социальных отношений, а потому статус страны определяется ее продвинутостью в технологической сфере. Он выделяет пять уровней, различающихся качеством технологий и имеющих различные масштабы охвата, и, соответственно, различную прибыльность. Первый уровень сосредотачивает наиболее продвинутые современные технологии, относящиеся не столько к производству, сколько к принципам управления и формирования сознания. Данный высший этаж занимает «полторы» страны – США и частично Великобритания и, как полагает М. Делягин, именно это обеспечивает США глобальную гегемонию. На втором уровне происходит воплощение разработанных на первом уровне принципов в реализуемые технологии производственного характера. Обычно этим занимаются филиалы транснациональных фирм, расположенных по большей части в странах «большой семерки». Другие нижестоящие «этажи» технологической пирамиды в основном только воспринимают и реализуют технологии, распределяя их по третьему, четвертому, пятому уровням в зависимости от сложности. Технологии регулярно устаревают «опускаясь» на более низкие уровни, где их «подбирают» наименее развитые страны Уровни технологической пирамиды тесно взаимосвязаны. Каждый более низкий уровень является нечто вроде фундамента для более высокого, обеспечивая его сырьем и полуфабрикатами. Делягин утверждает, что на основе подобной пирамиды зиждется основа международного разделения труда и, соответственно, база экономической и политической влиятельности различных стран – международная иерархия38.

К 2000г. распределение по уровням технологической пирамиды стало по сути дела нерушимым, считает названный ученый. Это произошло относительно недавно, еще 30 лет назад, когда мировая информационно-технологическая система только формировалась, были возможны технологические «прорывы» (Япония, СССР). Но сейчас ситуация принципиально изменилась и восхождение по уровням технологической пирамиды сильно затруднено, а начиная со второго уровня – практически полностью заблокировано. Модернизирующиеся страны, включая бывших членов социалистического лагеря, оказались отброшены на четвертый-пятый уровни названной технологической пирамиды. «Максимум, на который они могут надеяться в жесткой конкурентной борьбе, - это прорыв на третий уровень. Их отставание от развитых стран, занимающих второй «этаж», сегодня можно с полным основанием считать окончательным и необратимым»39.

Таким образом, мы видим, что значительная часть исследователей глобализационных процессов склонна утверждать взаимосвязи между странами, а шире – в структуре мировой системы решающим фактором формирования ситуации в конкретном обществе. Следует учитывать большое значение подобного фактора, хотя не исключено, что некоторое преувеличение все же присутствует, из чего следует пессимистический взгляд М. Делягина.

Следует утверждать, что глобализм играет весьма противоречивую роль в модернизации. В случае со странами Первого мира это фактор скорее стимулирует дальнейшее развитие, но в отношении стран Третьего мира глобализация выступает скорее условием, ограничивающим модернизационный процесс. Теоретики мир-системного анализа указывают на интересное обстоятельство. В систему мирового капитализма вполне могут вписываться некапиталистические экономические уклады. Более того, они могут служить дополнительным фактором закрепления периферийного положения отстающих стран, соответственно, делая еще более незыблемым статус составляющих ядро стран40. То есть ведущие страны попросту бывают не заинтересованы в успешной и масштабной модернизации отстающих стран.

Глобальный капитализм имеет во многом самодовлеющий характер. Так, успех «азиатских тигров» с этой точки зрения объясняется не столько выбором правильного варианта модернизации, сколько временным совпадением интересов национальных интересов этих стран с потребностями мировой капиталистической системы. Например, их успешная индустриализация может быть объяснена перемещением промышленных производственных структур в эти страны с более дешевой рабочей силой. В то же время возможно, что от глобального капитализма могут в определенной степени страдать и страны лидеры-глобализации. Так, В. Федотова склонна считать так называемую концепцию «третьего пути» не чем иным, как попыткой адекватного ответа западных стран на вызовы глобализации41.

Как указывает И. В. Побережников, группы ТНК, будучи основными потребителями и переработчиками сырья, берут под контроль международный рынок, что крайне затрудняет возможности «молодых наций» аккумулировать капиталы для инвестирования их в развитие собственной инфраструктуры 42.

Как представляется, в логику нашего анализа вписывается концепция парциальной (частичной) модернизации, которая была разработана еще в 70-х г.г. Д. Рюшемейером. Он отмечал, что переплетение модернизированных и традиционных элементов создает причудливые структуры, которые затем могут сохраняться на протяжении многих поколений. Сохранение подобных «социальных несообразностей» может быть объяснено политическими причинами. Таким образом, «частичная модернизация представляет собой такой процесс социальных изменений, который ведет к институционализации в одном и том же обществе относительно модернизированных социальных форм и менее модернизированных структур»43.

Если подобный подход наложить на приведенные выше концепции мир-системного анализа и «технологической пирамиды», то вполне уместно следующее предположение о парциальной модернизации в «догоняющих» странах.

В экономическом плане здесь происходит целенаправленная модернизация тех отраслей, которые ориентированы на мировой рынок. Собственно, это те области хозяйства, которые определяют положение конкретной страны в мировом разделении труда. Например, если страна играет роль в основном поставщика сырья и рынка сбыта (четвертый-пятый уровень в «технологической пирамиде» Делягина), то, соответственно, инновационные технологии касаются, прежде всего, добывающих отраслей и торговых сфер. Если же страна занимает более высокие позиции, скажем, разрабатывает производственные технологии (второй уровень), то, соответственно, модернизационный процесс касается перабатывающих сфер, а также прилегающих к ним научно-исследовательских областей.

В политическом и культурном плане распространение западных образцов (что в последние годы все более приобретает насильственный смысл – Ирак, Ливия) ведет зачастую к той самой гибридизации, деформируя политическую систему и социокультурную среду. В определенном плане это также может работать на мировую систему, ослабляя политическую и культурную идентичность догоняющих стран, о чем справедливо пишет Валентина Федотова и многие другие исследователи.


Каталог: upload -> iblock
iblock -> Виртуальное коммуникативное пространство: становление, современное состояние и перспективы развития
iblock -> Общеобразовательное
iblock -> Занятие по профилактике терроризма и экстремизма для младших школьников «Жить в мире с собой и другими»
iblock -> К п. н, доцент кафедры немецкого языка
iblock -> Программа повышения квалификации «Новые информационные технологии в дошкольном образовании» Москва 2015
iblock -> Программа развития инновационного территориального кластера
iblock -> Информация о реализации


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©nethash.ru 2019
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал